Она стояла у окна, наблюдая, как дождевые капли создают на стекле причудливые узоры.
В комнате витал аромат кофе и ванильного пирога — она испекла его с утра, словно по привычке, отработанной годами.
Пирог теперь лежал нетронутым на столе, а чашка с остывшим кофе всё так же стояла на подоконнике.
Муж застыл в дверном проёме, крепко держа в руках папку с документами.
Его обычно уверенное лицо теперь выражало замешательство.
Он явно не знал, с чего начать разговор, который они оттягивали уже несколько месяцев.
В коридоре валялась его сумка — старая, с потертыми боками, та, что он брал в командировки.
Но теперь, вероятно, внутри лежали не рабочие бумаги, а личные вещи. — Ты серьёзно? — наконец выдавил он. — После всего… просто «хорошо»?
Она повернулась к нему, скрестив на груди руки.
За окном прогремел гром, и комната на мгновение озарилась бледным светом. — А что ты ожидал услышать?
Чтобы я устроила истерику?
Разбила посуду?
Упала в обморок?
Он смущённо переступил с ноги на ногу, взгляд его упал на семейное фото на полке — они вдвоём на море, смеются, ветер играет её волосами. — Не знаю… Хотя бы слёзы.
Это было бы… нормально.
Она тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал неожиданно звонко в напряжённой тишине. — Слёзы были три месяца назад.
Истерики — два.
Посуду не разбила лишь потому, что она дорогая и досталась мне от бабушки.
А в обморок… Нет, это не в моём характере.
Он сделал шаг вперёд, но остановился, будто боясь переступить невидимую грань между ними.
На его рубашке — той самой в мелкую полоску, которую она когда-то выбрала ему на день рождения — заметно пятно от кофе. — Я думал, ты будешь злиться. — Злость — слишком затратное чувство.
Я решила сберечь силы.
Он нервно улыбнулся, провёл рукой по волосам — так, как делал всегда, когда нервничал. — Ты всегда умела говорить так, что становилось ещё больнее.
Наступила пауза.
Где-то за окном проехала машина, разбрызгивая лужи.
Часы на стене монотонно отсчитывали секунды, словно подчёркивая, как быстро уходит их общее время.
