В гостиницу.
Сниму там комнату.
Но жить в доме, где я уже чужая, не стану.
Он долго смотрел на неё, не отводя взгляда. – Ты действительно собираешься так поступить? – спросил он наконец. – Да, – ответила Ольга. – Это моя квартира.
Мой дом.
И если ты не можешь отстоять моё право жить здесь по своим правилам, значит, мы уже не семья.
Из кухни донёсся голос Марии Николаевны: – Ольга!
Иван!
Идите пить чай, пока он ещё горячий!
Ольга взглянула на мужа. – Пойдёшь, – спокойно сказала она. – А я пока возьму паузу, чтобы привести мысли в порядок.
Иван ещё на мгновение замер, затем кивнул и покинул комнату.
Ольга осталась одна в спальне, глядя на чужую скатерть, на посторонние платья в шкафу, на жизнь, которая постепенно вытесняла её собственную.
Она не знала, сколько продлится этот вечер.
Но одно было ясно: если в ближайшие дни ничего не изменится — она исполнит своё обещание.
Без криков.
Без ссор.
Просто соберёт вещи и уйдёт.
Потому что существуют вещи, которые нельзя прощать даже самым близким.
Даже мужу.
Каждый вечер Иван возвращался домой позже обычного.
Он объяснял это тем, что задержался на объекте, нужно было доделать смету, или что клиент внезапно потребовал изменений.
Ольга не стала уточнять детали.
Она уже понимала: он старается избежать момента, когда придётся сесть за кухонный стол и вслух обсудить то, о чём оба молчали.
Тем временем Мария Николаевна всё более естественно осваивала пространство, словно жила здесь всегда.
Она приобрела три пары новых тапочек — мягких, махровых, с помпонами.
Одни поставила у входной двери для себя, другие — у дивана в гостиной, третьи — около кровати в дальней комнате, которую теперь в доме называли «комнатой Марии Николаевны».
Она переставила посуду в шкафах.
Глубокие тарелки оказались слева, мелкие — справа.
Чашки с цветочным узором разместила на верхней полке, а простые белые — на средней.
Ольга однажды открыла шкаф с кофе и замерла: её любимая большая чашка с надписью «Лучшая дочь» (подарок от мамы на двадцать пять лет) исчезла.
Вместо неё стояла другая — тонкая, с золотой каймой и надписью «Для любимой свекрови». – Где моя чашка? – спросила Ольга, стараясь сохранять спокойствие.
Мария Николаевна, отвлекаясь от плиты, где тушила кабачки с морковью, ответила: – Ах, ту с надписью?
Я убрала её в коробку на антресоли.
Она вся в сколах внутри, Ольга.
Нечистоплотно.
Вот возьми эту, новая, подарочная.
Мне подарили, но я с тонкого фарфора не пью, предпочитаю попроще… Ольга взяла чашку.
Пальцы едва ощущали её лёгкость — словно держала пустоту. – Спасибо, – сказала она и вышла из кухни.
Тем же вечером она обнаружила свою чашку.
Не на антресолях, а в мусорном ведре, на дне, под мокрой кофейной гущей и упаковкой от сметаны.
Скол на краю был старым и знакомым.
Ольга долго смотрела на неё, затем достала, промыла горячей водой, вытерла и спрятала в свою сумку для работы.
Больше она не пила кофе дома.
Иван заметил перемены. – Ты выглядишь бледной, – сказал он однажды ночью, когда они легли спать.
Мария Николаевна уже спала в дальней комнате, дверь которой теперь всегда оставалась приоткрытой — «чтобы слышать, если кто позовёт ночью». – Я устала, – ответила Ольга. – От работы? – От всего.
Он помолчал. – Я говорил с мамой, – наконец произнёс он. – Сказал ей, что пора искать другое жильё.
Она кивнула.
Сказала, что понимает. – И что дальше? – Дальше… она позвонила тёте Людмиле Васильевне.
Помнишь, это её старшая сестра?
Тётя Людмила Васильевна сказала, что может принять её у себя в Подмосковье, пока не починят квартиру.
Там недалеко от Борзны, ходит электричка.
Ольга повернулась к нему в темноте. – Когда? – Через две недели, наверное.
Тётя Людмила Васильевна сначала должна забрать внука из лагеря, потом закончить ремонт… – Две недели, – тихо повторила Ольга, словно примеряя слова.
– Да.
Потерпи немного.
Пожалуйста.
Она не ответила.
Просто закрыла глаза и притворилась, что уснула.
На восьмой день произошло то, что окончательно разрушило её хрупкое терпение.
Ольга вернулась с работы раньше обычного — планёрку отменили.
Вошла тихо, надеясь хотя бы полчаса побыть в доме одна.
Но в гостиной уже находились люди.
Мария Николаевна сидела в центре дивана с чашкой чая в руках.
Рядом с ней — полная женщина около шестидесяти пяти лет в ярко-розовой кофте и крупными золотыми серьгами.
Напротив — молодая девушка около двадцати трёх лет с длинными накладными ресницами и ярко-алыми губами.
На журнальном столике стояла тарелка с нарезанным тортом, три чашки, вазочка с конфетами.
Все трое повернулись к двери, услышав её открытие. – Ой, Ольга! – воскликнула Мария Николаевна, поднимаясь. – Мы как раз тебя ждали.
Познакомься — это моя сестра Людмила Васильевна, о которой я рассказывала, и её внучка Катя.
Приехали посмотреть, как мы здесь устроились.
Ольга стояла в дверях, не снимая пальто. – Здравствуйте, – произнесла она очень тихо.
Людмила Васильевна прищурилась, внимательно осматривая её с ног до головы. – Ничего себе квартирка, – сказала она одобрительно. – Просторная.
Светлая.
Какой вид из окна… А ремонт свежий? – Пять лет назад, – ответила Ольга механически. – Молодцы, – кивнула Людмила Васильевна. – Хорошее место.
Удобное.
Метро рядом.
От нас из Борзны два часа на электричке, а тут — красота.
Катя оторвалась от телефона. – Бабуль, а можно я комнату посмотрю?
Мария Николаевна говорила, что одна совсем пустует.
Ольга медленно перевела взгляд на свекровь.
Та улыбнулась ещё шире. – Катя у нас поступает в институт, будет учиться в Виннице.
А общежитие… сама понимаешь, Ольга.
Там условия… Мы подумали — может, пока поживёт у нас?
