– Теперь это и моя квартира тоже, – ответил Иван. – Мы ведь уже семь лет женаты.
Или ты думаешь, что всё, приобретённое до брака, навсегда остаётся только твоим?
Ольга стояла посреди кухни, держа сумку в руке.
Ключи от машины она так и не положила на тумбочку — пальцы всё ещё сжимали брелок.
Наконец Иван убрал телефон и взглянул на неё.
В его взгляде не было ни вызова, ни чувства вины — только глубокая, почти ощутимая усталость. – Мама приехала позавчера ночью, – сказал он спокойным голосом. – В Коблево у неё прорвало трубу.
Квартира вся затоплена.
Жить там невозможно.
Я не мог оставить её на улице. – Ты мог бы поселить её в гостинице.
Можно было снять квартиру на месяц.
Или хотя бы спросить меня, – каждое слово Ольга произносила медленно, будто боялась, что голос сорвётся. – Это моя квартира, Иван.
Моя.
Я купила её после смерти родителей.
На свои деньги.
На свою зарплату.
На ипотеку, которую выплатила за восемь лет.
Ты сам это прекрасно знаешь.
Иван провёл ладонью по лицу, словно пытаясь снять невидимую тяжесть. – Я знаю.
Но сейчас… сейчас это просто квартира, где мы живём вместе.
Где мы семья.
А мама — это семья.
Она не чужая.
Ольга почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось.
Не злость — нечто глубжее, похожее на предательство, которое она ещё полностью не осознала.
Она медленно сняла пальто и повесила его на крючок.
Движения были механическими, словно тело действовало само по себе, пока разум пытался понять услышанное. – Где она сейчас? – почти шёпотом спросила Ольга. – В дальней комнате.
Убирается.
Сказала, что не может сидеть без дела, пока мы на работе.
Ольга повернула голову в сторону коридора.
Из него действительно доносились приглушённые звуки: трение тряпки о подоконник, лёгкое звяканье посуды, которую кто-то раскладывал по местам. – Она уже перебрала мои вещи на антресолях, – тихо продолжил Иван. – Говорит, там слишком много пыли, дышать невозможно.
Переложила всё в пластиковые коробки.
Сказала, что так удобнее.
Ольга закрыла глаза.
Антресоли были её личным архивом.
Там хранились старые фотографии родителей, детские рисунки, которые она когда-то прятала даже от Ивана, письма, дипломы, несколько книг, которые перечитывала в одиночестве, когда хотелось вернуться в те времена, когда мама и папа ещё были живы.
Теперь всё это лежало в одинаковых прозрачных коробках из «Фикс Прайса», аккуратно подписанных маркером чужим почерком. – Она уже начала менять занавески в гостиной, – добавил Иван почти беззвучно. – Сказала, что старые слишком тёмные, от них в комнате депрессия.
Привезла свои, из плотного льна.
Бежевые.
Ольга открыла глаза и посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. – Ты понимаешь, что происходит? – очень спокойно спросила она. – Твоя мама не просто ночует у нас.
Она уже переезжает.
По-настоящему переезжает.
Иван отвёл взгляд. – Ей нужно где-то жить, пока не починят трубы.
Это может занять месяц… может, полтора. – А потом? – Ольга сделала шаг вперёд. – Потом она вернётся в Коблево?
Или так останется здесь, потому что «всё равно уже привыкла», «дорога дальняя», «всегда скучно одной»?
Иван молчал.
Из коридора раздались приближающиеся шаги.
Лёгкие, быстрые, уверенные. – Ольга, ты вернулась! – голос Марии Николаевны был тёплым, почти ласковым. – Я как раз чайник поставила.
Садись, сейчас налью.
У меня есть и печенье с маком, ты же любишь с маком.
Ольга медленно повернулась.
Свекровь стояла в дверном проёме кухни, одетая в домашний фартук Ольги — тот самый голубой с вышитыми ромашками, который она купила в прошлом году в маленькой лавочке на Никольской.
Фартук был завязан слишком плотно, и из-за этого Мария Николаевна казалась ещё более собранной, ещё более хозяйкой положения. – Здравствуйте, Мария Николаевна, – сказала Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ой, детка, да какие там церемонии, – свекровь улыбнулась широко и приветливо. – Зови меня просто Нина.
Или даже мамой, если хочешь.
Мы теперь одна семья.
Ольга почувствовала, как в горле застрял ком.
Она посмотрела на Ивана.
Тот стоял, опустив голову, и молчал. – Я пойду переоденусь, – тихо проговорила она и вышла из кухни.
В спальне она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Сердце билось так сильно, что казалось — его слышно в соседней комнате.
На тумбочке возле кровати лежала новая скатерть — та самая, клетчатая, красно-белая, которую Мария Николаевна всегда стелила у себя в Коблево.
Ольга никогда не любила эту скатерть.
Слишком яркая, слишком деревенская.
Но теперь она лежала здесь, на их с Иваном прикроватной тумбочке, словно уже стала частью интерьера.
Ольга подошла к шкафу и открыла дверцу.
Половина её вещей была аккуратно сдвинута влево.
На освободившемся месте висели платья Марии Николаевны — аккуратные, на плечиках, с запахом нафталина и старых духов «Красная Москва».
Она стояла так долго, глядя на чужую одежду в своём шкафу, что не сразу услышала, как Иван тихо вошёл. – Прости, – произнёс он почти шёпотом. – Я не думал, что она так быстро… обживётся.
Ольга закрыла шкаф.
Медленно.
Осторожно. – Она не обживается, Иван, – ответила она, не оборачиваясь. – Она уже живёт здесь.
И, судя по всему, надолго.
Он подошёл ближе, но не осмелился её обнять. – Завтра поговорю с ней, – сказал он. – Честно.
Скажу, что надо искать другие варианты.
Что это временно.
Ольга наконец повернулась к нему. – А если она скажет, что ей некуда идти?
Что ремонт затягивается?
Что ей страшно оставаться одной?
Что тогда?
Иван молчал. – Я не хочу ставить ультиматумы, – тихо продолжила Ольга. – Но если через неделю твоя мама всё ещё будет здесь… если она продолжит перекладывать мои вещи, менять занавески, называть меня «Ольгой» и стелить свою скатерть на мою тумбочку… я уйду.
Иван вздрогнул. – Куда? – Пока не знаю.
К подруге.
