Постепенно в столовую стали подтягиваться жильцы. Пожилые мужчины и женщины входили не спеша: кто опирался на трость, кого аккуратно везли в инвалидной коляске, кто держался за стену или за локоть санитарки. Они рассаживались за привычными столами, негромко здоровались, обменивались короткими фразами, бережно поправляли салфетки и чашки.
Светлана отдала коробки работницам кухни, и уже через несколько минут рядом с тарелками горячей каши на столах появились маленькие блюдца с Татьяниными пирожками.
Татьяна осталась чуть в стороне. Ей хотелось просто смотреть.
Хрупкая старушка в тёплой вязаной шали осторожно взяла пирожок обеими руками. Пальцы у неё заметно дрожали. Она надкусила край, на мгновение застыла, прикрыла веки и стала медленно, почти торжественно жевать. По её сморщенной щеке вдруг скользнула тонкая слеза.
— Совсем как у моей мамы получалось, — едва слышно сказала она соседке. — Такое мягкое тесто… сладенькое, воздушное.
За другим столом седой мужчина с орденскими планками на старом пиджаке довольно кивнул, с аппетитом доедая пирожок с мясом.
— Вот это, я понимаю, настоящая хозяйка пекла, — произнёс он одобрительно. — Руки золотые. Светланочка, передайте ей: дед Степан кланяется и благодарит за такое добро.
Со всех сторон доносились тихие, но искренние слова похвалы. Кто-то улыбался, кто-то просил ещё один пирожок, кто-то просто ел молча, но с таким выражением лица, будто получил не угощение, а маленький кусочек давно забытого дома. У Татьяны сжалось горло. Здесь никто не подсчитывал углеводы, не морщился при слове «тесто», не рассуждал о доставке роллов. Эти люди принимали её труд как заботу. И благодарность была видна в каждом взгляде, в каждом осторожном движении.
Светлана подошла к ней и мягко приобняла за плечи.
— Видишь? — сказала она тихо. — Ты им сегодня настоящий праздник подарила. Для них это не просто завтрак, Тань. Это напоминание, что за стенами этого дома о них кто-то думает.
— Я приеду ещё, — уверенно ответила Татьяна. — В следующие выходные сделаю ватрушки с творогом. Можно?
— Не можно, а нужно, — улыбнулась Светлана.
Из здания Татьяна вышла с неожиданной лёгкостью внутри. Будто тяжесть, которую она годами таскала под сердцем, вдруг растворилась без следа. Она села за руль, включила радио и поймала себя на том, что впервые за долгое время негромко подпевает песне.
Домой она добралась около десяти утра.
Андрей уже был на ногах. Он сидел на кухне в вытянутой майке и раздражённо стучал пальцами по пустой столешнице. Перед ним стояла грязная кружка, оставшаяся ещё с вечера.
— Ты где с утра носилась? — буркнул он вместо приветствия, нахмурившись. — Я проснулся — завтрака нет, кофе никто не сварил. И где твои вчерашние пироги? Хотел с чаем пару штук съесть, а тарелка пустая. Выкинула, что ли, назло?
Татьяна молча повесила ключи на крючок, сняла куртку и вошла на кухню. Но к плите не подошла. Чайник не включила. Не засуетилась, как обычно. Она просто села напротив мужа и спокойно посмотрела ему в глаза. Без крика, без вызова, но с такой твёрдой холодной решимостью, что Андрей невольно чуть отодвинулся.
— Нет, Андрей, я их не выбрасывала, — ровно сказала она. — Я отвезла пирожки тем, кто умеет благодарить. В дом престарелых.
Он несколько раз моргнул, словно не сразу понял услышанное.
— Куда? — переспросил Андрей. — Ты что, на старости лет совсем чудить начала? Тебе заняться нечем — бензин тратить, тащиться неизвестно куда? А мне, интересно, что прикажешь есть?
— В холодильнике есть яйца, сыр и мясо со вчерашнего дня, — так же спокойно ответила Татьяна. — Руки у тебя на месте. Можешь сделать бутерброд или пожарить себе яичницу.
— Это что ещё за бунт? — голос Андрея сразу стал жёстче, в нём появились привычные командные нотки. — Ты решила устроить спектакль из-за вчерашнего? Ну не стала Валерия есть твою выпечку, и что теперь? Она женщина, ей по положению нужно следить за фигурой. А ты из пустяка трагедию раздула.
Татьяна не отвела взгляда.
— Дело не в Валерии, Андрей. Дело в тебе. И во мне тоже, потому что я слишком долго позволяла обращаться с собой так, будто мой труд ничего не стоит. Вчера ты сказал, что мои пироги здесь никому не нужны. Ты прав. В этом доме их больше никто есть не будет.
— Ну и прекрасно! — фыркнул он. — Велика потеря.
— Я ещё не закончила, — Татьяна чуть повысила голос, чтобы не дать ему перебить. — В этом доме больше не будет и бесплатных застолий для твоей сестры и твоего племянника. Если они хотят приезжать в гости, пусть привозят продукты и готовят сами. Или заказываем еду, а счёт оплачивается пополам. Я больше не собираюсь быть прислугой для твоих родственников.
Лицо Андрея налилось краснотой. На щеках выступили злые пятна.
— Ты как смеешь так говорить о моей семье? — рявкнул он. — Это мои родные! Я имею право принимать их в своём доме!
— Это моя квартира, Андрей, — напомнила Татьяна всё тем же спокойным тоном. — Если ты вдруг забыл, документы были оформлены на меня ещё до брака. А твоя семья вчера вполне ясно показала, что моя еда их не устраивает. Я всего лишь учитываю их пожелания.
Она на секунду замолчала и добавила:
— И ещё. С сегодняшнего дня быт делится поровну. Я работаю не меньше тебя. Поэтому всё просто: сегодня ужин готовишь ты, завтра — я. Уборка по выходным тоже пополам.
— Ты вообще понимаешь, что несёшь? — Андрей вскочил со стула. — Я мужчина! Я не собираюсь стоять у плиты с половником!
— Тогда будешь есть пельмени из пачки, — спокойно сказала Татьяна, поднимаясь. — Или заказывать доставку, как советовал Роман. Твоя зарплата это позволяет.
Она вышла из кухни, ясно давая понять, что разговор окончен. Андрей попытался крикнуть ей вслед что-то резкое, снова завести привычную речь о женских обязанностях и мужском праве, но слова застряли у него в горле.