Она не имела представления о том, куда направляется, но была абсолютно уверена, что для неё теперь «ничего такого» означает — «ничего общего».
Такси остановилось возле заброшенной панельной многоэтажки на Петроградской стороне.
Дождь упорно барабанил по крыше машины, словно отсчитывая каждую секунду её новой, неожиданной жизни.
Она расплатилась с таксистом, схватила свой одинокий чемодан и набрала номер квартиры на домофоне.
Её близкая подруга Наталья, с которой они делили и радости, и горести ещё со времён учёбы, открыла дверь в мягком халате и с полотенцем, обвязанным вокруг головы.
Увидев Тамару — промокшую, бледную, с потухшим взглядом — Наталья не стала задавать ни одного вопроса.
Она просто молча забрала чемодан, помогла подруге зайти в прихожую и плотно закрыла дверь на все замки.
Будто пыталась оградить её от той боли, что осталась снаружи.
На кухне витал аромат корицы и ромашкового чая.
Наталья завернула Тамару в тёплый плед, подливала горячий напиток в любимую кружку с нелепой надписью и терпеливо слушала.
Тамара рассказывала тихим голосом, без слёз.
Слёзы не появлялись — всё внутри словно оледенело. — Понимаешь, Наташа, — Тамара смотрела на пар, поднимающийся над чашкой. — Если бы он просто сказал: «Я разлюбил, я ухожу».
Это было бы честно.
Больно, страшно, но честно.
А он сделал из меня дурачку.
Жадную, бесчувственную мещанку, от которой надо скрывать помощь бедным сироткам.
Он переложил вину на меня. — Мужчины часто так поступают, Тамар, — Наталья тяжело вздохнула, усаживаясь рядом. — Им проще придумать благородный повод, чем признать собственную трусость.
Ты правда думаешь, что это просто «дочь друга»? — Я уже ничего не думаю.
Я лишь хочу забыть этот красный плащ и его глаза, когда он оправдывался.
Следующие три недели для Тамары слились в один бесцветный, бесконечный день.
Она жила словно на автопилоте.
Утро, крепкий кофе, поездка в галерею.
Работа стала её спасением.
Она полностью погрузилась в подготовку новой выставки авангардистов, придираясь к каждой детали: освещению, расположению картин, цвету буклетов.
Искусство было предсказуемым.
Оно не обманывало.
Картина либо трогала душу, либо нет.
Алексей звонил первые несколько дней.
Сначала — с раздражением, требуя «прекратить истерику и вернуться домой».
Затем тон изменился на умоляющий.
Он отправлял длинные сообщения о том, как ему пусто без неё, как он запутался, как та самая Ирина уехала в другой город, и они больше никогда не встретятся.
Тамара читала эти письма, испытывая лишь глухую тошноту, и в конце концов заблокировала его номер.
Но жизнь, как назло, требовала практичности.
Приближался срок подачи налоговой декларации для галереи, а папка с документами Тамары осталась в кабинете Алексея.
Она выбрала момент в четверг днём, точно зная, что у мужа в это время важное совещание в архитектурном бюро.
Открыв дверь своим ключом, Тамара вошла в квартиру, которая недавно ещё была её крепостью.
В воздухе висел лёгкий запах пыли и мужских духов.
Идеальный порядок Алексея исчез: на стульях валялась неотглаженная одежда, в раковине скапливалась посуда.
Пытаясь не отвлекаться, Тамара быстро направилась в кабинет.
Папка с документами должна была лежать в нижнем ящике стола.
Она потянула за ручку, но ящик оказался заперт.
Это было необычно — Алексей никогда не запирал стол дома.
Интуиция — то самое «чувство чистого стекла», которое подвело её однажды, сейчас пронзила её с новой силой.
Тамара вспомнила, что запасной ключ Алексей всегда прятал в томике Бродского на полке.
Её руки дрожали, когда она нащупала холодный металл между страниц.
Щелчок замка прозвучал слишком громко в пустой квартире.
В ящике не оказалось никаких секретных чертежей или рабочих договоров.
Там лежала толстая розовая картонная папка.
Тамара медленно раскрыла её.
Сверху находился договор аренды квартиры в элитном жилом комплексе на Коблево.
Арендатор — Алексей Николаевич Смирнов.
Ежемесячный платёж составлял половину их общего семейного бюджета.
Но именно это не заставило Тамару рухнуть на пол у открытого ящика.
Под договором лежали медицинские справки.
Клиника репродуктивного здоровья «Мать и дитя».
Пациентка: Анастасия Викторовна Коваленко, 24 года.
И черно-белый снимок УЗИ, к которому с помощью скрепки была прикреплена записка, написанная знакомым, быстрым почерком Алексея: «Для нашего мальчика.
Люблю вас.
Твой А.» Воздух в кабинете внезапно стал тяжёлым, словно вода.
Тамара глубоко вдохнула, борясь с внезапно накатившей тошнотой.
Долги покойного отца?
Коллекторы?
Какая жалкая, низкая ложь.
