Губка в руке Ольги сжалась, выбрасывая наружу струю зловонной пены.
Это напоминало сжатие её сердца на протяжении всех двух лет брака — под тяжестью, молча, выпуская наружу лишь тихую покорность.
Но теперь покорность подошла к концу.
Она уставилась на белую керамическую чашку с изображением кота, и этот невинный рисунок внезапно стал для неё самым отвратительным объектом на свете.
Алексей оставался на месте.
Он стоял чуть позади, дыша ей в затылок и наслаждаясь ощущением своей абсолютной педагогической власти.
Он ожидал звука трения абразивной стороны губки о фарфор — звука, который означал бы его победу.
Однако Ольга медленно, намеренно медленно, вынула чашку из раковины.
Вода продолжала хлестать, разбиваясь о металлическое дно, но Ольга больше не обращала на неё внимания.
Она повернулась к мужу всем телом.
Её движения были плавными и тяжёлыми, словно она шла под водой.
Алексей приподнял бровь.
На его губах играла та самая чуть заметная, снисходительная улыбка, которой он обычно награждал её за аккуратно сложенные полотенца. — Что, решила протереть снаружи? — одобрительно кивнул он. — Правильно.
Дно тоже надо… Но договорить он не успел.
Ольга подняла руку с чашкой на уровень плеча и резко, с коротким свистящим выдохом, бросила её вниз.
Не в раковину.
Не на стол.
Она швырнула её прямо под ноги своему мучителю, на идеально чистый, вычищенный до блеска керамогранит.
Звук удара в тесной кухне прозвучал словно разрыв гранаты.
Керамика не просто разбилась — она полностью развалилась на куски.
Осколки разлетелись во все стороны смертоносным веером, ударяясь о ножки стульев, плинтусы и глянцевые фасады нижних шкафов.
Один крупный, острый осколок с мордой того самого кота отскочил от пола и поцарапал Алексея по лодыжке, оставив тонкую красную полоску.
В кухне воцарилась оглушающая, звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом льющейся воды.
Алексей застыл.
Его лицо, только что выражавшее самодовольное спокойствие, вытянулось и побледнело.
Он уставился вниз на белоснежные черепки, разбросанные по его священному полу, а глаза расширились от подлинного ужаса.
Это был не страх перед женой.
Это был ужас жреца, который увидел, что варвар осквернил алтарь. — Ты… — прошипел он, и голос его дрогнул, впервые лишившись металлической холодности. — Ты разбила… Это же итальянская плитка… Ты осознаёшь, что ты натворила?!
Ты устроила свинарник!
Ольга медленно сняла с рук мокрые резиновые перчатки.
Сначала правую, затем левую.
Бросила их прямо в раковину, перекрывая слив.
Вода стала быстро прибывать, смешиваясь с грязной пеной, но ей было всё равно. — Свинарник? — переспросила она.
Её голос звучал пугающе спокойно, гораздо тише, чем его крик, но в этом спокойствии таилась такая угроза, что Алексей невольно отступил назад, наступив пяткой на хрустящие осколки. — Нет, Алексей.
Это не свинарник.
Это свобода.
Она переступила через лужу на полу и подошла к нему вплотную.
Теперь, когда он ссутулился от шока, глядя на разрушение, они были почти одного роста.
Ольга смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде уже не было ни сна, ни страха.
В них горел холодный, расчётливый огонь ненависти. — Ты считаешь, что это воспитание? — прошипела она прямо ему в лицо. — Ты думаешь, что учишь меня порядку?
Нет, ты просто больной ублюдок, питающийся унижением других.
Ты не педант, Алексей.
Ты обыкновенный садист, прикрывающий жажду власти красивыми словами о чистоте. — Замолчи! — взвизгнул Алексей, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ты истеричка!
Посмотри на пол!
Кто это будет убирать?! — Мне наплевать, кто будет убирать, — отчеканила Ольга, и каждое слово звучало как приговор. — Хоть языком вылизывай.
Я больше не собираюсь играть в твои игры.
Я не солдат в твоей казарме и не заключённая в твоей стерильной тюрьме.
Ты будишь меня ночью из-за чашки?
Серьёзно?
Ты разрушаешь мой сон, моё здоровье, мою психику ради кусочка керамики за двести гривен? — Порядок — основа семьи! — заорал он, и его лицо покраснело. — Нет порядка — нет ничего!
Ты неряха!
Ты грязнуля!
Ты не умеешь поддерживать элементарный быт! — Быт? — Ольга рассмеялась, и этот смех был страшным, сухим, лающим. — Это не быт, Алексей.
Это операционная.
Ты живёшь в музее, посвящённом самому себе.
Ты не любишь меня.
Ты любишь лишь свои ровные стопки белья и отражения в кранах.
Ты женился не на женщине, а на функции уборки.
Но знаешь что?
Функция сломалась.
Робот вышел из строя.
Она пнула ногой крупный осколок, и он со звоном отлетел к холодильнику.
Алексей вздрогнул, словно ударили его самого. — Не смей! — схватился он за голову. — Ты царапаешь ламинат!
Прекрати это безумие немедленно!
Возьми веник!
Сейчас же! — А то что? — Ольга склонила голову набок, глядя на него с издевательским любопытством. — Что ты мне сделаешь?
Заставишь чистить плинтуса зубной щёткой?
Лишишь сладкого?
Поставишь в угол?
Ты жалок, Алексей.
Ты всего лишь маленький, закомплексованный тиран, который боится пылинки больше, чем ядерной войны.
Я лучше буду жить на помойке среди крыс и объедков, чем проведу ещё минуту в этом мавзолее с таким психопатом, как ты. — Ты никуда не пойдёшь, пока не уберёшь! — он попытался схватить её за плечо, но Ольга резко оттолкнула его руку. — Не прикасайся ко мне, — сказала она тихо, но так, что он отпрянул. — Никогда больше не смей касаться меня своими стерильными руками.
Ты хотел чистоты?
Ты желал избавиться от грязи?
Поздравляю.
Я — та самая «грязь», которая мешает твоему идеальному миру.
И я ухожу. — Ты не посмеешь, — прошептал он, глядя на осколки, будто это были обломки его жизни. — Ночь на дворе… У тебя нет права… Ты должна… — Я ничего тебе не должна, — прервала она его. — Я должна была только вымыть чашку.
Но чашки больше нет.
Следовательно, и проблемы тоже нет.
Ольга развернулась, чтобы покинуть кухню, но её взгляд упал на мусорное ведро — хромированный цилиндр с педалью, сверкающий в свете ламп.
Последний бастион его порядка.
В её голове возникла мысль, такая дикая и разрушительная, что она даже улыбнулась.
Если уходить, то так, чтобы он запомнил эту ночь навсегда.
Чтобы каждый раз, входя на кухню, он видел не блеск стали, а этот момент.
Она шагнула к ведру.
Алексей, заметив её взгляд, казалось, перестал дышать. — Нет… — прошептал он, предчувствуя неизбежное. — Ольга, нет… Только не это… Но она уже положила руку на крышку.
Алексей бросился к ней, забыв о собственном достоинстве и сдержанности.
Его лицо исказилось, рот раскрылся в беззвучном крике, руки потянулись, чтобы схватить её за запястья.
