Просто – да.
Нравится.
Дома Игорь, сидя в кресле и глядя на неё — телевизор, как обычно, показывал что-то про политику — произнёс: – Покрасилась? – Покрасилась. – Зря.
Тебе это не идёт.
Зачем деньги потратила?
Тамара направилась на кухню.
Включила чайник.
Взяла чашку.
Просто опёрлась о столешницу и стояла, не сосредотачиваясь ни на чём конкретном.
Он ничего не заметил.
Ни того, что она изменилась внешне.
Ни того, что изменилась внутренне.
Его взгляд зацепился лишь за новый цвет волос.
И сразу возникла претензия.
Пятнадцать лет – и ни одного «ты хорошо выглядишь».
Ни разу.
Никогда.
Она стояла возле кипящего чайника и размышляла об этом.
Не с болью, а с тупым удивлением, свойственным осознанию давно очевидного.
Как вообще возможно прожить рядом с кем-то столько лет и ни разу не услышать хотя бы одного доброго слова за последние пятнадцать лет?
Андрея она знала три года – он трудился в той же сети розничных магазинов, только в отделе закупок, на другом этаже.
Они пересекались на общих совещаниях, иногда обменивались парой слов в лифте или у кофемашины.
Простой коллега.
Немного занятый, немного рассеянный – из тех, кто постоянно что-то уточняет по делу, выходя из переговорной.
Тамара особо его не замечала.
Он, по всей видимости, тоже не обращал на неё внимания.
В сентябре, когда она вернулась из отпуска – похудевшая, с новой стрижкой, в том самом бордовом платье, которое наконец достала из шкафа и которое теперь сидело идеально, – Андрей подошёл к кофемашине.
Взглянул на неё.
Затем спокойно произнёс – без флирта, без подготовки: – Тамар, вы потрясающе выглядите.
Это не был обычный комплимент – просто искренняя правда.
Она взглянула на него на мгновение.
Потом ответила: – Спасибо.
И пошла дальше.
Но внутри что-то изменилось.
Не из-за его внешности или из-за чувства одиночества.
А потому, что это был первый человек за пятнадцать лет, кто сказал ей то, что не было сказано ради какой-то цели.
Без повода.
Без корысти.
Без желания что-то получить взамен.
Просто заметил.
И сказал. «Вы потрясающе выглядите».
Обычные слова.
И потом она стояла в своём кабинете над стопкой документов и не могла понять, почему глаза внезапно наполнились слезами.
Не от радости и не от печали – просто от того, сколько лет она этого не слышала.
Как будто она давно смирилась с тем, что никто её не видит, – и вдруг оказалось, что это не закономерность, а лишь случайность.
Один человек.
Одна фраза.
Ничего необычного – и всё же.
Позже они несколько раз пили кофе – в столовой, в обеденный перерыв.
Сначала случайно: оба оказывались в одно время, садились рядом, потому что свободных мест было мало.
Потом уже намеренно, но без каких-либо договорённостей.
Просто оба знали, что около часа дня можно, – и оба приходили.
Обсуждали работу, Полтаву, то, что Андрей хочет сменить район – снимает однокомнатную квартиру после развода уже два года, пора бы что-то менять.
Он не пытался расспрашивать.
Не добивался откровенности.
Просто говорил – и этого было достаточно.
Тамара потом размышляла об этом: она настолько отвыкла от бесед без взвешивания каждого слова, что этот разговор казался ей необычным.
Разговор с Игорем состоялся в ноябре.
Без особого повода – просто она проснулась раньше него в субботу, лежала рядом и подумала о том, что у них нет ни одной общей темы.
Ни одной.
Они прожили вместе в Кременчуге почти тридцать лет – и общались только о бытовом.
О квитанциях, продуктах, необходимости позвонить Ксении, о том, что соседи снизу опять сверлят.
Всё остальное – пустота, к которой привыкли не обращать внимания.
За завтраком – он ел яичницу, она пила чай – она спросила: – Игорь, ты вообще меня видишь?
Он поднял голову.
Откладывая вилку, спросил: – В каком смысле? – В прямом.
Ты видишь меня?
Как человека.
Не как часть интерьера. – Тамар, что за вопросы с утра? – Обычный вопрос. – Ну, вижу, конечно. – Когда в последний раз сказал мне что-то хорошее?
Он замолчал.
Взял вилку в руку. – Я не из тех, кто всё время комплименты раздаёт. – Я не прошу постоянно.
Я прошу – хоть раз за последние годы.
Ты ни разу не говорила, чтобы я сказал, что выгляжу хорошо.
Не спросил, как у меня дела – по-настоящему, а не формально.
Зато говорил, что я расплылась.
Что я страшная.
Что мне повезло, что ты со мной.
Игорь снова отложил вилку.
Взглянул на неё – без злости и без чувства вины.
Просто так, как смотрят на проблему, которую не хотят решать. – Ты преувеличиваешь.
Я не припомню, чтобы говорил подобное. – Зато я помню. – Может, однажды что-то вырвалось… – Пятнадцать лет – это не «однажды».
Наступила тишина.
Долгая, безжизненная тишина. – Ты хочешь развестись? – наконец спросил он.
Без паники.
Без боли.
Просто уточнил – деловито, почти.
– Я думаю об этом, – ответила она честно.
Он кивнул.
Взял газету – бумажную, ведь он предпочитал именно такие издания.
Начал её листать.
Он даже не спросил: почему.
Или: что нужно изменить.
Или: неужели всё настолько плохо.
Просто кивнул – и вернулся к чтению.
Он не стал даже делать вид, что интересуется.
Без злости.
Без отчаяния.
Она поняла: это конец.
Не потому, что она так решила.
А потому, что там уже давно ничего не осталось.
Уйти после пятидесяти – не то же самое, что уйти в тридцать.
В тридцать ты ещё не знаешь, чего боишься на самом деле.
А после пятидесяти – знаешь всё.
Знаешь, каково одиночество.
Знаешь, что значит начинать жизнь заново.
Знаешь, что гарантий нет и не будет.
И всё равно уходишь.
Потом они с Игорем сели и обсудили всё ещё раз – уже более предметно.
Без адвокатов, по-человечески.
Оба понимали, что затягивать не имеет смысла.
Кременчуг, оформленный на обоих, юридически делился поровну – каждый владел половиной.
Продавать сразу никто не хотел: у Игоря не было куда пойти в данный момент, а Тамара не желала менять место жительства.
Договорились так: она выкупит его долю в рассрочку на три года по рыночной цене, которую определит независимый эксперт.
Игорь согласился без лишних споров.
К тому времени он уже договаривался о вахте на Севере – большой объект, хорошая зарплата, полгода там, полгода здесь.
