На девушку бросали косые взгляды, перешептывались за спиной, указывали пальцами.
Молодые люди обходили ее жилище стороной, суеверно перекрещиваясь.
Прошло пять долгих и одиноких лет.
Тамара сидела у окна, слушая, как ветер нежно играет с влажными, тяжёлыми гроздьями сирени.
В саду раздался тихий, но такой знакомый скрип калитки.
Она даже не обернулась, не потянулась взглянуть.
Она знала.
Знала, кто идёт по старой, заросшей травой дорожке.
Шаги сначала звучали нерешительно, затем становились всё быстрее и приближались.
Вдруг хлопнула входная дверь. — Ты дома?
— Там, это я, Людмила, — раздался с порога голос, в котором смешались страх и надежда. — Можно зайти?
Тамара медленно поднялась и пошла навстречу. — Заходи, подруга, — ответила она тихо, и на её губах появилась лёгкая, грустная улыбка. — Я давно тебя жду.
— Прости меня, — виновато произнесла гостья и, не удержавшись, бросилась ей на шею, заливаясь слезами. — Я так перед тобой виновата!
— Мы же были самыми близкими, родными… — Почему были? — Тамара мягко освободилась из объятий и посмотрела подруге прямо в глаза. — Ты для меня и сейчас самая дорогая подруга.
— Единственная.
— Тамарочка, — всхлипнула Людмила. — Какими же мы были глупыми и слепыми… Я всё это время так скучала по тебе.
— Прости…
— Я тоже, — просто ответила Тамара. — Иди в комнату, я сейчас поставлю чайник.
Людмила вошла в горницу и огляделась.
Ничего не изменилось.
Та же простая, прочная мебель, те же вышитые салфетки на комоде, тот же аромат сушеных трав и старого дерева. — Здесь всё осталось таким же, как было при твоей маме и бабушке, — тихо заметила Людмила, чтобы заполнить паузу, и затем перешла к главному. — У меня к тебе небольшая просьба, подруга.
— Я… я на несколько дней ложусь в больницу.
Она увидела, как лицо Тамары побледнело, и поспешила успокоить: — Ничего страшного, честно! — её слова прозвучали быстро, почти панически. — Небольшая операция.
На груди.
Врачи сказали, что это вырезание, пустяк, абсолютно безобидно.
Два дня — и домой.
Но мне не с кем оставить Аннушку.
Моя мама, ты знаешь, совсем не может встать.
Может, ты возьмёшь девочку к себе, пока я буду восстанавливаться?
Обещаю, это максимум на неделю!
— Конечно, возьму, — без колебаний ответила Тамара. — Приводи дочку.
— Тогда я сейчас за ней сбегаю.
Пусть у тебя переночует.
А то завтра рано ехать в больницу, — быстро заговорила Людмила, уже направляясь к выходу, испытывая облегчение от того, что самый трудный разговор позади.
Вернувшись с сонной, уютно сопящей девочкой на руках, она уложила её в постель.
Обе подруги долго стояли рядом, глядя на спящее личико.
Девочка была точной копией отца — такие же чёткие черты, такой же разрез глаз.
Людмила тихо дернула Тамару за рукав. — Скажи мне… Ты можешь сказать, что будет со мной?
Как пройдет операция?
Я знаю, что она пустяковая, но сердце болит, и на душе неспокойно.
Тамара обняла подругу за плечи, прижала к себе и, глядя в её полные тревоги глаза, нежно улыбнулась. — Не волнуйся напрасно.
Всё будет хорошо.
Я обещаю.
Она смотрела на Людмилу и впервые в жизни говорила самую настоящую, самую отчаянную ложь.
Лгала, чтобы подарить подруге несколько дней покоя, несколько последних дней надежды.
