Тихий майский вечер медленно опускался на село Богуслав, раскрашивая небо в нежные пастельные оттенки умирающего дня.
Воздух, пропитанный влажной свежестью недавно прошедшего дождя, был насыщен и благоухал.
Он вобрал в себя все запахи пробуждающейся земли: сладковатый, почти опьяняющий аромат цветущей сирени, горьковатую свежесть молодой полыни, и тонкий медный налет далекой грозы.
У раскрытого окна, прислонившись к прохладному подоконнику, сидела Тамара.
Она сомкнула глаза, позволяя этому пряному миксу окутать себя, проникнуть вглубь души и унести прочь дневные тревоги.
Она ожидала.
Не просто так, не из скуки.
Вся ее сущность, каждая клеточка напряженно пребывала в безмолвном предчувствии.
Она ждала и твердо, с непоколебимой внутренней уверенностью знала, что именно в этот вечер случится нечто неизбежное.
С самых ранних, едва помнящихся лет девочка понимала, что мир для нее устроен иначе, чем для окружающих.
Будущее не представлялось ей закрытой книгой; оно раскрывалось перед ней в виде внезапных, ярких видений, обрывков грядущих событий, которые возникали в сознании, словно кадры старой кинопленки.
Но был и иной, более тяжкий дар — она видела болезни.
Они являлись перед ее внутренним взором в образе грязных, маслянистых пятен, расползающихся по телам людей, либо в виде отвратительных, неземных существ, паразитов, впивавшихся в плоть своими щупальцами и клыками, высасывая жизненные силы.
Каждый раз — по-разному, но неизменно — с леденящей душу ясностью.
Первый раз это произошло, когда ей не исполнилось и пяти лет.
В их дом зашла соседка — добрая, улыбчивая женщина, которая всегда приносила конфеты.
И на ее шее, прямо там, где бился пульс, девочка заметила мерзкого, покрытого склизкой чешуей зверька.
Он сидел, прижавшись к коже, и его крошечное тело ритмично дрожало, с наслаждением поглощая что-то темное и теплое.
Малышка в ужасе завизжала и бросилась к бабушке на руки, пряча лицо в складках ее платья.
Бабушка, Лидия Ивановна, не стала ругать ее, а лишь крепко прижала к себе, тихо шепча успокаивающие слова.
Позже, когда девочка уснула, между взрослыми женщинами состоялся негромкий разговор.
— Наше дитя пошло в нашу же породу, — произнесла Лидия Ивановна дочери, и в ее глазах не светилась улыбка, а скорее тихая, горькая мудрость. — Видит, как и мы с тобой в свое время.
— Матушка, разве ей не слишком рано для этого? — встревоженно спросила мать, Ольга. — Страшно становится.
Нужно предупредить ее, научить молчать, никому не рассказывать.
Мало ли что… Люди не поймут.
Засмеют, обидят невинное дитя.
— Успокойся, Машенька, — мягко положила старческая рука на ее плечо. — Она сильная.
Она сама свою дорогу найдет и свою правду.
Вот увидишь.
Прошли годы.
Тамара не могла молчать, когда перед ее внутренним взором мелькали картины грядущих бед.
Она пыталась предупреждать, оберегать, отводить несчастья.
Но в ответ слышала лишь смех, насмешки или раздражение.
А когда ее мрачные предсказания сбывались, на нее обрушивался шквал злобы и упреков.
— Вот, посмотри на нее!
Опять накаркала, бесстыжая! — сердилась соседка Ирина, размахивая руками. — Моя корова с пастбища не вернулась, а в автобусе кошелек вытащили!
Все, слово в слово, как она предсказывала!
У нее язык — что порча твоя!
Каркает и каркает, словно черная ворона.
Точно, Тамара-ласточка!
С тех пор и прилипло к ней это злое, обидное прозвище — Тамара-ласточка.
У Тамары была одна единственная, самая близкая подруга — Людмила.
Людмила — черноглазая, с густыми, волнистыми, как ночь, волосами, постоянно смеющаяся, звонкая, как ручей.
Тамара же — русая, с глазами цвета летнего неба, тихая, задумчивая, с неизменной серьезностью на лице.
