Алексей опередил жену в тесном коридоре, чуть не задев вешалку с верхней одеждой, и широко раскинул руки, преграждая собой входную дверь.
Его грудь тяжело поднималась, лицо было покрыто потом, а в глазах отражался тот самый липкий, истеричный страх человека, привыкшего к безнаказанности, но внезапно осознавшего, что правила игры изменились. — Ты никуда не уйдёшь! — выкрикнул он, голос пронзительно сорвался на фальцет. — Ты что, собираешься просто повернуться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю?
Это моя квартира!
И выход отсюда только с моего разрешения!
Ольга остановилась в шаге от него.
Она не пыталась прорваться силой и не кричала в ответ.
Просто сняла с крючка сумку, проверила в внутреннем кармане паспорта и ключи от машины, а затем начала надевать плащ.
Её движения были сдержанными и точными, словно она собиралась не сбежать навсегда, а просто выйти за хлебом.
Такое спокойствие пугало Алексея гораздо сильнее любой истерики.
Если бы она закричала, он знал бы, что делать: заглушить её голос, подавить авторитетом, заставить чувствовать вину.
Но с холодной, непроницаемой стеной он не умел бороться. — Ты меня слышишь?! — он ударил ладонью по двери за спиной. — Вернись на кухню!
Возьми телефон!
Татьяна ждёт!
Если уйдёшь сейчас, пути назад не будет.
Я сменю замки!
Ты останешься на улице, никому не нужная, старая и бездетная!
Кому ты нужна в тридцать пять лет с таким характером?
Ольга застегнула последнюю пуговицу плаща и подняла на него взгляд.
В полумраке коридора её глаза казались чёрными безднами.
Она смотрела не как на мужа, а как на раздражающую помеху, грязное пятно на стекле, которое надо стереть, чтобы увидеть мир. — Отойди от двери, Алекса, — произнесла она тихо, но в этом тихом голосе звучала такая сталь, что Алексей невольно прижался спиной к дерматиновой обивке. — Не отойду!
Ты должен понять!
Ты должен извиниться! — он цеплялся за свой сценарий, словно утопающий за обломок. — Татьяна — это святое!
Она просто хотела как лучше!
Ольга горько улыбнулась, и эта улыбка стала последней точкой в их десятилетней истории. — Твоя сестра снова наврала, что я ей хамила, и ты бросился устраивать допрос?
Ты больше веришь её крокодильим слезам, чем мне?
Я десять лет пыталась найти с ней общий язык, но если ты решил стать марионеткой в её интригах — будь им один.
С меня хватит! — Марионеткой? — Алексей поперхнулся воздухом, лицо покраснело. — Я глава семьи!
Я мужчина! — Ты не мужчина, Алекса.
Ты — просто придаток своей сестры.
Ты — её функция, кошелёк и уши для её страхов.
У тебя нет собственного мнения, собственной жизни, и, как выяснилось сегодня, нет и жены.
Она сделала шаг вперёд.
Алексей, пытаясь удержать остатки власти, дернулся, но тело предательски сжалось.
Он увидел в её глазах абсолютную, непоколебимую решимость переступить через него, если понадобится.
В этой женщине не осталось ни капли той Ольги, которая годами сглаживала углы, готовила ему диетические супы и молча глотала обиды.
Перед ним стоял чужой человек. — Я не дам тебе развод! — выплюнул он последний аргумент. — Ты ничего не получишь! — Оставь всё себе, — спокойно сказала Ольга. — Твою квартиру, твою мебель, твою сестру.
Мне от тебя ничего не нужно, кроме того, чтобы никогда больше не видеть твоё лицо.
А теперь отойди с пути.
Или я вызову полицию, и тогда мы будем общаться иначе.
Но, думаю, Татьяне не понравится, если её любимого брата выведут отсюда в наручниках за незаконное удержание человека.
Упоминание Татьяны сработало как тормоз.
Алексей знал, что сестра не выносит, когда семейные дела становятся достоянием общественности.
Руки его опустились безвольно.
Он медленно, словно во сне, сделал шаг в сторону, освобождая проход.
Ольга не обернулась.
Она не забрала ни одежды из шкафа, ни свои книги, ни ноутбук.
Взяла лишь сумку.
Щелкнул замок.
Дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную ссорой квартиру свежий воздух с лестничной площадки.
Ольга переступила порог, и этот шаг стал для неё началом новой жизни — страшной, неизвестной, но свободной от липких сетей чужого безумия.
Дверь захлопнулась.
Алексей остался стоять в темноте коридора.
Тишина после ухода жены была оглушительной.
Она давила на слух, заполняла собой всё пространство, вытесняя воздух.
Он смотрел на закрытую дверь и ждал.
Ждал, что сейчас она откроется.
Что Ольга вернётся, заплачет, скажет, что погорячилась, что любит его.
Ведь всегда так было.
Женщины не уходят просто так, с одной сумочкой.
Они устраивают сцены, бьют посуду, но остаются.
Но дверь не открылась.
Тишину нарушало лишь гудение холодильника с кухни, где на столе так и остался лежать нарезанный кусок мяса, уже начинавший заветриваться.
Внезапно в кармане его джинсов зазвонил телефон.
Резкая, жизнерадостная мелодия, которую он поставил на звонок сестры, прозвучала в пустой квартире как похоронный марш.
Алексей медленно, дрожащей рукой вытащил смартфон.
На экране светилось улыбающееся лицо Татьяны. — Алло? — его голос был хриплым и чужим. — Алексей!
Ну как? — голос сестры звучал бодро, с нетерпеливым любопытством.
Куда подевались слёзы и «давление сто восемьдесят»? — Ты поговорил с этой хамкой?
Она осознала свою неправоту?
Я жду извинений, братик.
Я уже валерьянку принимаю, сердце колотится… Скажи ей, пусть возьмёт трубку!
Алексей опустился на пол, сползая по стене, сжимая телефон до белых костяшек.
Он сидел в темноте, в своей квартире, где был «хозяином», и слушал требовательный, визгливый голос, который теперь навсегда будет звучать в этих стенах.
Единственный голос, что у него остался. — Она ушла, Татьяна, — прошептал он в пустоту. — Она ушла навсегда. — Что?! — взвизгнула трубка. — Как ушла?
Куда?
А кто же… Алексей, ты что, позволил ей?!
Ты же мужчина!
Верни её!
Пусть извинится, а потом пусть катится!
Алексей не ответил.
Он просто сидел на грязном полу, глядя на закрытую дверь, и впервые за тридцать пять лет ясно и отчётливо понимал, кто дергает за ниточки, заставляя его открывать рот.
Но оборвать эти нити у него уже не было сил.
Он остался один.
С ней.
Навсегда…
