Она в течение двадцати пяти лет не могла приобрести сыр без специального разрешения.
Теперь же у неё имелось кашемировое пальто стоимостью в пятьдесят тысяч и тарелки без золотистых каймочек.
И внезапно он позвонил.
Жила-была женщина по имени Тамара Сергеевна.
Имя ей подходило, хотя в последние годы она предпочитала, чтобы звали её просто Тамарой, без излишнего официоза.
Пятьдесят два года — возраст, когда уже можно позволить себе быть просто Тамарой, особенно если жизнь наконец обрела спокойствие.
Она стояла на кухне своей новой, хотя и однокомнатной квартиры, и вытирала тарелки.
Тарелки были свежими, белоснежными, без глупых золотых ободков, которые нельзя было поставить в микроволновку.
Тамара приобрела их неделю назад на распродаже и радовалась покупке словно ребёнок.
Никто не стоял над ней с наставлениями, не ворчал, что «зачем столько, старые ещё целы» или «зачем деньги на пустяки тратить».
В квартире царила не пугающая тишина, а мягкая, уютная, словно вата.
Слышался лишь гул холодильника — тоже новый, купленный в кредит, но вместительный.
Тамара аккуратно сложила тарелки в шкафчик.
Сегодняшний вечер она собиралась провести безупречно: запечь курицу с картофелем — целый противень, и никто не скажет, что это расточительно, — включить сериал про турецкую любовь и просто лежать.
Лежать по диагонали на диване.
Это было её личное достижение — право лежать по диагонали.
Телефон зазвонил резко, неприятно.
Тамара вздрогнула, чуть не уронив полотенце.
Этот звонок она перевела в режим «нежелательные», но почему-то не заблокировала.
На экране высветилось: «Игорь».
Сердце не так чтобы ёкнуло — оно будто провалилось куда-то в область желудка и застыло там холодным комом.
Два года.
Два года тишины, если не считать пары сообщений о разделе гаража от его адвоката. — Да, — ответила Тамара, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Привет, Тамара Сергеевна, — голос Игоря звучал так, будто он звонил из соседней комнаты, а не из прошлого.
Тот же уверенный баритон с оттенком упрёка, даже когда он просто здоровался. — Не отвлекаю от важных дел?
Тамара опустилась на табурет.
Ноги стали ватными. — Говори, что хотел, Игорь. — Да вот, собственно, узнать хотел, как ты там.
Жива-здорова?
Слышал, квартиру купила.
В ипотеку, наверное, влезла на старости лет? — У меня всё в порядке.
Что тебе нужно? — Какая ты стала… деловая.
Жёсткая.
А я, может, по-человечески звоню.
У меня, Тамара, новости не очень.
Со здоровьем проблемы.
Сердце плохо работает.
Давление скачет.
Врачи говорят, нужен покой и уход.
А я один как перст.
Тамара молчала.
В голове закрутились шестерёнки, поднимая со дна памяти ил, который она так тщательно утрамбовывала все эти два года. — Я в больницу ложусь на обследование в четверг, — продолжал Игорь, не дождавшись сочувствия. — Здесь, в центре.
Думал, может, увидимся перед этим?
Есть разговор.
Серьёзный.
Не по телефону. — О чём нам говорить, Игорь?
Мы всё обсудили в суде. — О жизни, Тамара.
О жизни.
Мы же не чужие, двадцать пять лет всё-таки.
Я же не денег прошу.
Просто встретиться.
Может, я хочу попросить прощения.
Или ты думаешь, я совсем зверь? «Прощения»… Это слово из уст Игоря звучало как название экзотического фрукта, который он никогда не пробовал, но видел на картинке. — Я подумаю, — сказала Тамара и нажала на кнопку завершения вызова.
Телефон упал на стол.
Руки дрожали.
Она посмотрела на свои ладони — кожа была сухой, следовало бы нанести крем.
Но вместо этого она обняла себя за плечи.
Стало холодно.
В квартире было двадцать четыре градуса, а её знобило.
Память — штука коварная.
Она не спрашивает разрешения.
Картины всплывали сами собой. *** Они стоят у кассы.
Тамара выкладывает продукты: молоко, хлеб, десяток яиц, кусочек сыра, немного конфет «Коровка».
Игорь стоит рядом, внимательно изучая чек предыдущего покупателя, забытый на ленте. — Зачем ты сыр взяла? — громко спрашивает он.
Люди в очереди оборачиваются. — На бутерброды утром, Игорь.
Ты же любишь. — Я люблю, когда деньги в кошельке есть.
Ты цену видел?
Семьсот гривен за килограмм!
Это что, из золотого молока?
Положи обратно.
Возьми сырный продукт, он плавится лучше. — Игорь, не надо при людях, — шепчет Тамара, чувствуя, как лицо пылает от стыда. — Я экономлю бюджет.
Ты у нас известный транжира.
Конфеты тоже убери.
Сахар вреден.
Он хватает сыр и конфеты и бросает их на полку с жвачками.
Кассирша смотрит на Тамару с жалостью.
Тамара хочет провалиться сквозь землю, но лишь покорно достаёт кошелёк. *** В коридоре клеят обои.
Игорь сам выбрал — тёмно-коричневые, «практичные, не маркие».
Тамаре хотелось светлые, но её мнение, как обычно, сочли «бабьим капризом». — Ты криво держишь! — кричит Игорь со стремянки. — У тебя глаза где?
На затылке? — Игорь, я ровно держу, это стена неровная… — Стена у неё неровная!
Руки у тебя кривые!
Всю жизнь всё делаешь криво.
Подай тряпку!
Поторопись!
Почему копаешься, словно сонная муха? — Он спускается, вырывает у неё полотно обоев.
