— А ты чего зависла?
В ванной стояло ведро, рядом лежала тряпка.
Сегодня у меня чакры закрыты, наклоняться нельзя.
Звук лопающейся шелухи напоминал сухой, неприятный треск рушащихся надежд.
Резкий.
Раздражающий.
Тамара расположилась на диване, свободно закинув ногу на его спинку.
Полы её шелкового халата распахнулись, открывая не только полное пренебрежение приличиями, но и игнорирование присутствия свекрови.
Ткань была яркой, с вызывающим леопардовым рисунком, который в этом классическом интерьере выглядел как пятно грязи на белоснежной скатерти.
Она поднесла к губам очередное семечко.
Щелчок.
Черная шелуха вылетела изо рта и, описав дугу, упала вниз.
Прямо на густой бордовый ворс персидского ковра.
Того самого ковра, который Людмила Ивановна двадцать лет назад привезла из командировки, едва справляясь с его тяжестью.
Того самого, который она с трепетом расстилала, представляя, как на нем будут играть внуки.
Теперь на этом символе семейного уюта лежала гора мусора.
В комнате витал тяжелый, затхлый воздух.
Казалось, стены впитали лень и наглость хозяйки, смешав их с приторным запахом дешевых духов, которыми Тамара обливалась даже дома.
Людмила Ивановна осторожно взяла в руки тяжелую кастрюлю с голубцами.
Эмалированные ручки сильно давили на ладони, но она почти не ощущала боли.
Все внимание было приковано к маленькой черной кучке у ножки дивана. — Ты меня слышишь? — Тамара лениво почесала пятку, не отрывая взгляда от телевизора. — Сергей придет голодный, а у нас полы не вымыты.
Ты все равно сюда пришла.
Хоть польза будет.
Сделай доброе дело, раз уж заглянула.
Слово «приперлась» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, словно осенний грязный след.
Оно звенело в ушах, заглушая монотонный голос дикторов с экрана.
Людмила медленно поставила кастрюлю на комод.
Очень медленно, словно боясь расплескать не соус, а то ледяное спокойствие, которое неожиданно заполнило её изнутри.
В груди не дрогнуло ни одно чувство.
Наоборот.
Там стало пугающе тихо и пусто.
Так бывает в лесу перед ураганом, когда птицы замолкают, а листья замирают в ожидании удара. — Чакры, говоришь? — переспросила она, глядя прямо в дерзкие, густо накрашенные глаза невестки. — Ну да.
Энергия Ци не циркулирует, — Тамара снова щелкнула семечкой, даже не подумав сесть. — Астролог сказал, сегодня нельзя менять вертикальное положение на горизонтальное.
Тьфу, наоборот.
Короче, мыть нельзя.
Кармический запрет.
Шелуха упала рядом с предыдущей, пополнив коллекцию на ворсе.
Людмила Ивановна наблюдала за этим с некоторым отстраненным интересом.
Она видела не просто мусор.
Она понимала, как методично, день за днем, эта чужая женщина разрушает всё, что Людмила строила годами. — Понятно, — кивнула Людмила Ивановна, расстегивая пальто. — Энергию надо освобождать.
Застой вреден для здоровья.
Она аккуратно повесила пальто на спинку стула.
Развернулась и направилась в ванную. — Воды побольше набери! — крикнула ей в спину Тамара, явно довольная своей маленькой победой. — И средства добавь, там бутылка под ванной!
Обожаю, когда пахнет альпийской свежестью, а не плесенью!
В ванной царил беспорядок.
Зеркало было заляпано брызгами зубной пасты, которые никто не вытирал неделями.
На бортике ванной скопилась целая батарея флаконов, покрытых слоем пыли.
Корзина для белья была настолько переполнена, что из неё свисали чужие колготки и мятые рубашки Сергея.
Елена взяла старое оцинкованное ведро.
Она помнила, как покупала его для дачи, мечтая о саде.
Теперь оно стало немым свидетелем упадка в квартире сына.
Женщина открыла воду.
Струя с шумом ударила в пустое дно.
Она наблюдала, как ведро наполняется.
Вода была прозрачной, чистой.
Слишком чистой для этого запущенного дома.
Елена наклонилась и достала из-под ванной половую тряпку.
Тряпка была сухая, жесткая, словно наждачная бумага, и источала затхлый запах.
Ею явно не пользовались месяцами, если не дольше.
Вот она, настоящая «забота» Тамары.
Не чакры закрыты, а совесть отсутствует. — Людмила Ивановна! — донеслось из гостиной, полное нетерпения. — Ты там не уснула?
Сериал сейчас начнется, давай скорее шурши!
А то я Сергею пожалуюсь, что ты мне грубишь!
Елена смочила тряпку.
Вода в ведре мгновенно помутнела, став серо-бурой.
Грязь всегда всплывает, если её потревожить.
Она добавила жидкое мыло.
Щедро, почти половину бутылки.
Взбила пену рукой, не ощущая холода воды.
Пена получилась густой, плотной, как грязный снег. — Иду, Тамара.
Иду, деточка, — тихо произнесла она своему отражению в зеркале.
Из зеркала на неё смотрела не усталая свекровь.
На неё глядела женщина, которая слишком долго терпела.
Женщина, решившая провести генеральную уборку в жизни своего сына.
Она взяла ведро.
Десять литров.
Тяжелое.
Вода плескалась, ударяясь о стенки, словно желая вырваться наружу.
Елена вернулась в гостиную.
Тамара даже не повернула головы.
