— Ты слышала, что Виталий ушёл к Наташе?
Эти слова прозвучали словно удар по стеклу: не разбили его, но трещина была настолько глубокой, что дышать сразу стало тяжело.
Ольга остановилась, не дотянувшись с пакетом хлеба до груди, словно руки вдруг ослабли. — Какой Виталий?
Ты про Кузнецова? — переспросила она медленно, словно надеясь, что услышала неправильно.
Ольга резко повернулась, глаза её потемнели. — Какой ещё Кузнецов? — голос стал резким. — Романенко… Виктор Романенко.
Женщина у колонки, Надежда, известная на весь посёлок своим быстрым языком, пожала плечами. — К Наташе Ткаченко он и ушёл.
Ольга потеряла дар речи.
Мир вокруг словно застыл: не поскрипывала ручка колонки, не хлопали калитки, даже ветер стих.
Она смотрела на Надежду и не могла поверить ни одному сказанному слову. — Надежда, — наконец произнесла она, — ты хотя бы подумай сначала, прежде чем болтать.
Ответа она уже не услышала.
Развернулась и пошла прочь быстро, почти бегом, словно стараясь убежать от этих слов, от самой мысли, что они могут оказаться правдой.
Такого не может быть.
Просто не может.
Семья Романенко в их посёлке всегда считалась примером для подражания.
На них равнялись, говорили с уважением, приводили в пример.
Двадцать пять лет вместе — это не шутка.
Не каждая семья в Яворовке столько выдержит, а уж в деревне с её постоянным трудом, хозяйством, скотом, жарой и морозами, вечной нехваткой денег.
И всё равно они жили.
Не просто терпели, а жили в мире и согласии.
Ольга хорошо помнила, как однажды Наталья, жена Виктора, между делом сказала ей: — Серебряную свадьбу хотели летом справить, но решили подождать до осени.
Константин с армии вернётся — вот тогда и отпразднуем.
Встречу и юбилей вместе отметим.
Говорила она это спокойно, с улыбкой, будто это было само собой разумеющимся.
Тогда Ольга искренне обрадовалась за подругу.
Она была близка с этой семьёй, знала изнутри, как они живут.
Наталья была её свидетельницей на свадьбе, и с тех пор связь не прерывалась.
То на улице остановятся, поговорят, то на лавочке посидят, то в магазине вместе постоят.
Наталья всегда тепло отзывалась о муже: — Бог послал мне мужа, Оль… Он ни минуты без дела не сидит.
И правда, Виктор был из тех, кто не знает слова «потом».
Если нужно что-то сделать — сделает сразу.
Не пил, по чужим дворам не шатался, всегда вовремя домой возвращался. А Наталья… Зайдёшь к ним в дом — словно в операционную попал.
Всё сверкает, вымыто, выбелено.
Когда половина посёлка клеила обои, Наталья белила стены.
Говорила: — Под обоями грязь прячут, а мне прятать нечего.
И это было не хвастовство, а её жизненный принцип.
Всё должно быть на виду, всё по-честному.
Ольга шла и чувствовала, как внутри поднимается злость — не на Надежду, а на саму возможность таких слухов.
Сколько же можно?
Чуть что — сразу грязь, сплетни.
Людям сложно поверить, что бывает иначе, что кто-то живёт по совести, а не напоказ. «Чтобы рот таким сплетницам заткнуть», — решила она и ускорила шаг.
Нужно было самой увидеть Наталью, взглянуть ей в глаза, убедиться, что всё это пустые разговоры.
Дом Романенко стоял почти в центре посёлка, и все мимо проходили с восхищением.
Весь двор утопал в цветах: флоксы, лилии, астры, георгины — Наталья знала каждое растение по имени и ухаживала за ними, словно за живыми существами.
Часто можно было услышать: — Вот удивительно, как Наташка всё успевает?
Подойдя ближе, Ольга вдохнула густой, сладкий аромат, от которого захватывало дух.
Обычно подруга встречала её с тяпкой или граблями в руках, в платке и с закатанными рукавами.
Но сейчас Наталья стояла у сарая с топором, будто собиралась что-то починить. — Ах… это ты, — сказала она, заметив Ольгу. — А я уже думала, что голова у меня отвалится.
По голосу и взгляду Ольга сразу всё поняла.
Все сомнения рассыпались, как карточный домик.
Но она не стала задавать вопросов и подтверждать услышанное. — Я просто мимо шла, — сказала спокойно. — Решила зайти.
Живём в одном посёлке, а видимся редко.
Чай-то нальёшь?
Я из магазина, плюшки купила.
Наталья опустила топор и тяжело вздохнула. — Прости, подруга… сейчас не до плюшек.
Душа не на месте.
