Она уставилась в потолок.
За стеной мать громко смотрела новости — плохо слышала, поэтому звук был повышен.
На восьмой день Тамара Сергеевна позвонила тёте Зине.
Елена случайно услышала разговор — вышла за водой и остановилась у дверей. — …совсем чужая стала, Зиня.
Я приехала, а она смотрит на меня, словно я гостья.
Словно я мешаю.
Пауза. — Да нет, Алёша хороший.
Но она… не знаю.
Какая-то холодная.
Я на кухне убираю, а она злится.
Я переживаю за неё, а она молчит.
Как так жить?
Елена стояла в тёмном коридоре с полным стаканом воды.
Не уходила. — Может, я и правда лишняя, — тихо сказала мать.
Совершенно другим голосом. — Может, зря приехала.
Наутро Елена вышла на кухню раньше всех.
Включила чайник.
Достала из шкафа новую кружку — ту, что мать купила вместо старой.
Села.
Тамара Сергеевна появилась в дверях в халате, с растрёпанными волосами.
Увидела Елену, удивилась, но промолчала.
Тоже села.
Чайник зашумел и закипел.
Елена наливала по две чашки. — Мам. — Голос прозвучал необычайно ровно. — Ты вчера говорила с тётей Зиной?
Мать сжала чашку. — Слышала? — Да.
Долгая пауза.
За окном мелко моросил осенний дождь. — Ты правда думаешь, что я тебя не люблю? — спросила Елена. — Я думаю, что ты меня не пускаешь, — ответила мать, и в её голосе прозвучала какая-то уязвимость, словно что-то было ранимое. — Никогда не пускала.
С шестнадцати лет — сама, сама, не суйся.
Я и не суюсь.
Я просто… не умею иначе показать, что переживаю. — Ты переставляешь мои вещи. — Потому что руки не знают, куда себя деть. — Тамара Сергеевна посмотрела в чашку. — Когда нервничаю — начинаю убирать.
