— И что это ещё за история? — Тамара Сергеевна с таким шумом поставила сумку на стол, словно привезла половину рынка. — Я три часа в автобусе просидела, а борщ даже не сварила?
Елена стояла у раковины, не оборачиваясь.
Она пыталась успокоиться, считая до десяти.
Дошла до семи. — Мам, ты ведь не предупреждала, что приедешь. — А теперь к дочке надо записываться?
Как к врачу?
Брать талончик? — Не талончик, просто позвонить. — Я звонила!
Вчера, позавчера звонила.
Ты трубку не брала.
Наконец Елена повернулась.
Мать уже расстёгивала куртку и осматривала кухню с видом санитарного инспектора. — Я была на работе. — На работе до одиннадцати вечера? — Да, бывает. — Ври ещё больше. — Тамара Сергеевна касалась пальцем края плиты, затем смотрела на свой палец. — Когда ты тут вообще убирала?
Здесь жить можно? — Я здесь живу.
Нормально живу. — Нормально — это когда плита блестит. — Мать уже открыла холодильник. — Боже мой.
Кефир просрочен, хлеба нет, яйца одни.
Елена, ты вообще ешь? — Я взрослый человек. — Вот именно, взрослый, а живёшь как студентка на сессии. — Тамара Сергеевна взяла кефир, прищурилась на дату, вернула назад. — Ладно.
Давай список, я в магазин схожу. — Не надо. — Надо.
Если сама не можешь — я пойду. — Мам. — Елена взяла полотенце, повесила на крючок медленно. — Я не просила тебя приезжать.
Между ними опустилась тишина, словно первый лёд — тонкий и опасный. — Вот как. — Мать закрыла холодильник. — Значит, я тебе не нужна. — Я так не говорила. — Ты именно это и сказала. — Тамара Сергеевна села на табурет, сложив руки на коленях.
Поза мученицы, отточенная годами. — Значит, я три часа еду, везу тебе пирожки с капустой, волнуюсь как сумасшедшая, а ты мне — не просила.
На столе действительно стоял контейнер.
Елена сначала не заметила его.
Пирожки.
Наверное, ещё тёплые.
Что-то внутри немного сдвинулось — хоть и против воли. — Спасибо за пирожки, — тихо произнесла она. — Не за что, — ответила мать холодным голосом. — Раз не просила.
Алексей пришёл около половины восьмого и сразу понял, что что-то не так.
Елена стояла у окна с чашкой, а мать шумела на кухне, гремя кастрюлями в роли человека, восстанавливающего справедливость. — О, Тамара Сергеевна приехала, — осторожно сказал он. — Внимательный, — ответила она, глядя в окно. — Алёша! — крикнула мать из кухни. — Иди сюда, я борщ поставила.
Алексей с вопросом посмотрел на жену. — Иди, — сказала она. — Она тебя любит.
За борщом Тамара Сергеевна раскрылась по-настоящему. — Когда же вы детей заведёте? — спросила она, помешивая ложкой. — Сколько же можно тянуть?
Алексей поперхнулся. — Мы думаем, — ответил он. — Думаете. — Мать взглянула на него с материнской снисходительностью. — Думать можно до самой пенсии.
А Елене уже тридцать два. — Тридцать один, — поправила она. — В марте будет тридцать два.
Кажется, я лучше помню, когда ты родилась. — Тамара Сергеевна положила хлеб Алексею. — Вот у Ирины с третьего этажа двое уже.
