Прошло двадцать один год с тех пор, как моя дочь исчезла с площадки в Приморске, и я была уверена, что научилась жить в тишине.
Однако в день, когда ей должно было исполниться двадцать пять, я получила простой белый конверт.
Внутри оказалась фотография и письмо, начинавшееся словами: «Дорогая мама».
Всю эту двадцатилетнюю эпоху я не трогала комнату дочери.
Лавандовые стены, светящиеся звёзды на потолке, маленькие кроссовки у двери.
Если открыть шкаф, там всё ещё сохранялся лёгкий аромат клубничного шампуня.
Моя сестра утверждала, что это ненормально: «Тамара, нельзя останавливать время».
Я ей отвечала: «Не тебе переставлять мебель в моём горе», — и она уходила со слезами на глазах.
Аня пропала, когда ей было четыре года.
Она была в жёлтом платье в ромашку и с двумя разными заколками, потому что «принцессы смешивают цвета».
Тем утром она спросила: «Мамочка, сегодня будут макароны-пружинки?» Игорь взял её рюкзак с улыбкой: «Спагетти с кудряшками. Договорились».
Я крикнула им вслед: «Твоя красная варежка!» — и Аня высунула её в окно машины: «Я взяла!» Это заняло всего десять минут.
В один момент она стояла в очереди за соком, а в следующий — исчезла.
Когда позвонили из сада, я мыла кружку, думая о какой-то пустяковой вещи. — «Ольга Ивановна?»
«Мы не можем найти Аню», — голос воспитательницы дрожал. — «Что значит — не можете найти?!» — закричала я, хватая ключи.
Площадка в Приморске выглядела пугающе обыденно.
Дети кричали, качели скрипели, солнце светило безжалостно.
Игорь стоял у Буковеля, неподвижный, уставившись в пустоту.
Я схватила его за руку: «Где она?» — спросила. Он лишь прошептал: «Я не знаю».
Её розовый рюкзак лежал на боку.
Одна лямка была вывернута, а любимая красная варежка лежала в траве, яркая, словно сигнал тревоги.
