Тарас молчал. Он опустился на водительское сиденье, но ключ так и не повернул. Несколько минут в салоне стояла вязкая тишина. Оксана впервые обратила внимание, что его правая рука подрагивает — та самая, которой он ещё вчера уверенно опирался на стол, доказывая свою правоту.
— Я просто испугался, — выдохнул он наконец, глядя перед собой. — У неё сорвалась сделка, потом появился другой покупатель, но она боялась, что всё опять рухнет. Я закрыл свою кредитку её деньгами, Оксан. Там сто двадцать тысяч. Я начал врать раньше, чем понял, что уже не могу остановиться.
— Кредитку? — её голос остался ровным. — У нас ещё и кредитка была?
— Это моя, — поспешно пояснил он. — После ремонта. Я рассчитывал перекрыть подработками. Потом мама дала деньги, и я…
— И расплатился мной, — тихо закончила Оксана. — Моим доверием. Моей квартирой. Моим спокойствием.
К дому они подъехали ближе к пяти. У подъезда стояла грузовая «газель», а возле лавочки Галина энергично руководила двумя грузчиками, которые вытаскивали из кузова узкий диван, тумбочку и несколько коробок с надписями маркером.
Оксана остановилась. Тарас резко выдохнул сквозь зубы и быстрым шагом направился к машине. Один из мужчин с коробкой в руках даже отступил в сторону.
— Мам, стоп. Ничего не заносим, — сказал он жёстко.
Галина повернулась. Светлый плащ сидел безупречно, волосы аккуратно уложены, губы сжаты в тонкую линию — лицо стало холодным и незнакомым.
— Ты что, совсем под женой ходишь? — громко бросила она, чтобы слышали соседи. — Я людей уже оплатила. Куда мне теперь всё это девать?
— На склад временного хранения, — спокойно ответила Оксана. — Или в съёмную квартиру. В нашу — нет.
— В «нашу»? — прищурилась Галина. — Быстро ты это слово выучила, когда мой сын деньги принёс.
У почтовых ящиков замерла соседка с квитанцией в руке. Оксана почувствовала привычный прилив стыда, который обычно заставлял её молчать. Но сегодня этот стыд ей не принадлежал, и она не стала его принимать.
— Если это был заём — оформляйте расписку и требуйте возврата с сына, — сказала она. — Если помощь — она не даёт права заходить в мою спальню и оформлять регистрацию через мой телефон.
Грузчики переглянулись. Один из них тихо уточнил, заносить ли мебель. Тарас уже доставал кошелёк.
— Ребята, везите на склад на Промышленной, — коротко распорядился он. — Я доплачу. Мам, поехали.
Галина побледнела — не от слабости, а от того, что сын впервые при посторонних не прикрыл её своим молчанием.
— Ты меня выгоняешь? Родную мать? — её голос стал тише, но в нём звенела обида.
— Я исправляю то, что сам натворил, — ответил Тарас. — Поедешь на съёмную. Первый месяц оплачу. Потом разберёмся с деньгами.
— Я пенсионерка. Мне теперь по чужим углам мыкаться?
— Ты продала комнату, — твёрдо сказал он. — И не всё ушло на мою кредитку. Я видел счёт, когда ты просила перевести проценты. Хватит изображать, будто у тебя кроме платка и паспорта ничего нет.
Оксана посмотрела на мужа. Это был новый факт, ещё один слой правды, но сейчас он работал против той липкой смеси жалости и долга, в которую Галина столько лет оборачивала сына.
Свекровь резко отвернулась. Соседка старательно делала вид, что читает квитанцию, хотя держала её вверх ногами. Из подъезда вышел мальчишка с самокатом и остановился, почувствовав напряжение лучше любого сигнала тревоги.
— Хорошо, — произнесла Галина уже негромко. — Я запомню этот день. Когда сам ко мне придёшь, Тарас, я тоже вспомню.
— Запоминай, — сказал он. — Но сегодня ты в квартиру с вещами не зайдёшь.
Наверх они поднялись втроём. Галина шла последней и молчала. В квартире она быстро собрала лекарства, сумку, папку с документами и зачем‑то схватила полотенце со спинки стула. Заметив его в руке, раздражённо бросила обратно.
— Ты довольна? — спросила она Оксану у двери. — Мужа против матери настроила.
— Нет, — спокойно ответила Оксана. — Просто сегодня у меня дома дверь закрывается изнутри.
Тарас отвёз мать в недорогую квартиру возле станции, которую нашёл через знакомого мастера. Оксана не поехала. Она открыла окна, будто выветривала не запах, а напряжение, аккуратно сложила на место кухонные вещи, протёрла полку над микроволновкой и долго мыла чашку Галины, хотя та почти не была грязной.
Около девяти Тарас вернулся. Он вошёл тихо, без привычной уверенности, снял обувь и остановился в прихожей.
— Она плакала, — сказал он.
— Я тоже, — ответила Оксана.
Он кивнул, принимая это как равное. На кухне пахло уксусом и влажной тряпкой. На столе лежали копии заявлений, в углу стоял пустой мусорный пакет, который она так и не вынесла утром.
— Завтра сниму её с регистрации, — произнёс Тарас. — Если нужно — напишу ещё одно заявление. Позвоню юристу. И по кредитке покажу все выписки.
— Это правильно, — сказала Оксана. — Но сегодня ты переночуешь не здесь.
Он вскинул голову. В глазах мелькнула обида — живая, острая.
— Я такой же собственник, как и ты.
— Да. Поэтому я не меняю замки и не выгоняю тебя навсегда. Речь только об этой ночи. Мне нужно побыть в квартире, где никто не трогает мой телефон, мои полки и мои мысли.
Тарас прошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Потом достал спортивную сумку, сложил футболку, зарядку, бритву, носки. Долго держал в руках домашние штаны, словно от них зависело, останется ли у них семья или только совместная собственность.
— Я не хотел тебя предавать, — сказал он, стоя в коридоре.
— Но предал, — спокойно ответила Оксана. — Намерение не отменяет поступка.
Он застегнул молнию. У двери замер, хотел подойти ближе, но она едва заметно покачала головой, и он остался на месте.
— Я всё исправлю, — произнёс он.
— Исправляй. Только делами.
Дверь закрылась не громко, но отчётливо. Квартира не стала сразу уютной. В прихожей ещё витал запах чужого плаща, на кухне криво висело полотенце, а в спальне экран телефона мигал уведомлением банка о завтрашнем платеже. Оксана постояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине, и поняла, что впереди будет ещё много разговоров и решений, но этот вечер она впервые встречает без чужих шагов за спиной.
