Фарфор свистнул в воздухе и с глухим ударом врезался в стену прямо над головой жены.
Осколки разлетелись во все стороны, кусочки сервелата и лимона разбросались по кухне, прилипая к обоям, осыпаясь на волосы и одежду Тамары.
Она даже не моргнула.
Стоя неподвижно, словно изваяние, она чувствовала, как по щеке катится капля жирного сока, но внутри неё что-то окончательно оборвалось.
Страха больше не было.
Осталось лишь отвращение — настолько сильное, что к горлу подступала тошнота. — Воспитывай, братуха! — с одобрением захохотал Саша, откинувшись на стуле и прикуривая новую сигарету от затухающего бычка. — Жену надо держать в узде.
А то расслабилась.
Я же говорил — она у тебя гнилая.
Наша порода её не уважает.
Подстегиваемый голосом брата, Вадим окончательно потерял человеческий облик.
Он схватил стул, на котором только что сидел, и с размаху ударил им по полу.
Ножки треснули с сухим звуком, сиденье отлетело в сторону и врезалось в кухонный гарнитур, оставив глубокую вмятину. — Ты никто! — закричал он, с пеной у рта. — Ты — пустое место!
Эта Корюковка — моя!
Этот стол — мой!
А брат мой будет жить здесь столько, сколько захочет!
Если тебе что-то не нравится — спать будешь на коврике в прихожей, как собака!
Он подошёл вплотную, прижимая её своим большим телом к стене.
От него исходила волна жара и злости. — Сейчас пойдёшь в магазин, — прошипел он ей в лицо, его дыхание было неприятным и тяжелым. — И купишь всё, что сказал Саша.
И накроешь стол.
И будешь улыбаться, сука, будешь радоваться, что мы тебя здесь вообще терпим.
Иначе я клянусь, разнесу всё до основания.
Я сорву твои шкафчики, разобью плиту, выброшу все твои вещи в окно. — Бей, — тихо сказала Тамара, глядя ему прямо в глаз, наполненные кровью. — Ломай.
Круши.
Ты уже всё сломал, Вадим.
Семьи больше нет.
Есть только ты и твой уголовник.
Вы достойны друг друга.
Эти слова взбесили его, как красная тряпка быка.
Вадим взревел, схватил дверцу навесного шкафа и с силой вырвал её.
Петли не выдержали.
Дверца с треском вылетела «с мясом», обнажая полки с крупами и специями.
Он швырнул её в коридор, где она с грохотом ударилась о зеркало шкафа-купе.
Звон разбитого стекла разнесся по всей Корюковке, словно похоронный набат. — Семьи нет?! — кричал он, хватая банки с крупой и разбрасывая их по полу.
Гречка, рис, макароны смешивались с грязью, стеклом и пролитым коньяком, превращая кухню в настоящую свалку. — Ты — не семья!
Ты — предательница!
Ты — кусок мяса, который возомнил себя человеком!
Саша за меня жизнь отдаст, а ты пожалела сраной водки?!
Саша сидел среди хаоса и улыбался.
Ему нравилось то, что происходило.
Это была его стихия — разрушение, грязь, унижение.
Он ощущал себя режиссёром этой драмы, дергающим за ниточки. — Да брось её, Вадим, — лениво протянул он. — Не пачкай руки.
Видишь, бесполезно.
Лучше позовём пацанов.
Устроим настоящий праздник.
А она пусть сидит в своей комнате и слушает, как нормальные люди отдыхают.
Вадим остановился.
Тяжело дыша, он осмотрел руины кухни безумным взглядом, после чего устремил глаза на жену.
В его взгляде не осталось ничего от того мужчины, которого она любила.
Там была лишь злоба и тупое стремление причинить боль. — А ведь правда, — он криво усмехнулся и вытащил телефон из кармана. — Ты права, Таня.
Семьи с тобой не получилось.
Ну и хрен с ним.
Зато у меня есть друзья.
Настоящие.
Он начал набирать номер, демонстративно включив громкую связь.
В мертвой тишине разрушенной Корюковки зазвучали гудки. — Алло, Женя? — громко позвал Вадим, не отводя торжествующего взгляда от жены. — Здарова, бродяга!
Что делаешь?
Бери Павла, Максима и подтягивайтесь ко мне.
Да, прямо сейчас.
Повод есть!
Брат вернулся!
И Корюковка теперь свободная.
Женщины нет, есть только прислуга.
Давай, жду!
Водки берите побольше, закуски навалом!
Он сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман. — Слышала? — шагнул к ней, и Тамара невольно прижалась к стене, ожидая удара.
Но он не нанес удар.
Он сделал хуже. — Через полчаса сюда придут люди.
Много людей.
Мы будем пить, курить, петь песни и делать всё, что захотим.
А ты…
Ты пойдёшь в спальню.
Запрёшься там и не высунешь носа, пока я не разрешу.
Если выйдешь или скажешь хоть слово — я отдам тебя пацанам.
Они давно не видели женской ласки.
Поняла?
Тамара молчала.
Её мир, её уютный и чистый мир, который она собирала по крупицам, рухнул окончательно.
Не осталось ни мужа, ни дома, ни безопасности.
Была лишь эта грязная кухня, запах перегара и двое чудовищ, захвативших её жизнь. — Пошла вон с глаз моих! — рявкнул Вадим, указывая на дверь. — Чтобы духу твоего здесь не было!
И молись, чтобы закуски хватило, иначе я тебя подниму и заставлю готовить.
Тамара оттолкнулась от стены.
Ноги подкашивались, но она заставила себя идти.
Она переступила через вырванную дверцу шкафа, прошла по хрустящим осколкам зеркала в коридоре, ощущая на себе липкие, торжествующие взгляды мужчин. — И дверь закрой плотнее! — крикнул ей вслед Саша, разразившись хриплым смехом. — Нам тут секретничать надо!
Она вошла в спальню.
Здесь ещё было чисто и тихо, но этот покой оказался обманчивым.
Это была камера смертника перед казнью.
Тамара не стала плакать.
Она не стала собирать вещи.
Сил не осталось ни на что.
Она просто села на край кровати, уставившись в одну точку на стене.
Из кухни донёсся звон бутылок — Саша достал из заначки брата ещё что-то спиртное.
Раздался громкий, пьяный хохот Вадима, заглушающий шум дождя за окном. — За свободу, брат! — прокричал он. — За настоящую мужскую свободу!
В Корюковке хлопнула входная дверь — вероятно, кто-то из соседей или, что хуже, первые «гости» уже прибыли, ведь подъездная дверь всегда была нараспашку.
Шум усиливался.
Ад только начинался, и Тамара понимала: это надолго.
Возможно, навсегда.
В этом доме больше не было места ни любви, ни жалости, ни надежде.
Была лишь грязная посуда, сигаретный дым и чужие, злые голоса, наполнявшие каждый уголок её прежнего рая…
