Он плюхнулся на единственный сохранившийся стул и развалился на нем, широко расставив ноги. На столе перед ним лежала мятая пачка сигарет и зажигалка.
Глаз его скользнул по Тамаре — липкий, оценивающий, словно раздевающий взгляд.
В этом взгляде не было ни грамма благодарности за приют, только холодное презрение хищника к травоядному. — Ну что, хозяюшка, — протянул он, вытягивая сигарету и зажигая ее прямо над тарелкой с нарезанной колбасой. — Чего стоишь, как вкопанная?
Наливай.
Видишь, гость замерз.
Или мне самому за бутылкой бегать?
Тамара стояла у столешницы, чувствуя, как внутри всё каменеет.
Она смотрела на пепел, который уже падал с сигареты Саши на белоснежные ломтики сала, и понимала: это конец.
Не просто ссора, не просто скандал.
Это осквернение всего, что она пыталась возвести в этих стенах. — Давай, Таня! — подгонял Вадим, суетясь возле брата, словно официант, ждущий чаевых. — Доставай коньяк!
И рюмки!
Поторопись!
Она автоматически взяла бутылку, содрала акцизную марку.
Руки не дрожали — они были ледяными и чужими.
Она разлила янтарную жидкость по хрустальным рюмкам.
Жидкость переливалась через край, поскольку Саша, ухмыляясь, легонько качнул стол коленом. — Опа! — рассмеялся он. — Ручки-то трясутся!
Боится — значит уважает!
Да, братец? — А то! — присоединился Вадим, схватив свою рюмку. — Она у меня смирная, когда надо.
Просто иногда путает берега, забывая, кто в доме хозяин.
Но я напомнил.
Саша опрокинул рюмку, не чокаясь, крякнул и потянулся носом к рукаву грязной куртки, игнорируя нарезанный лимон. — Хорошо идет, — выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Только теплая.
В следующий раз, Таня, водку в морозилку клади.
Я теплую не люблю, меня с неё мутит.
Поняла?
Тамара молчала.
Она стояла у стены, скрестив руки, и смотрела на этот сюрреалистичный пир чумы.
Двое мужчин сидели посреди разрушенной кухни, в грязи и осколках, пили дорогой коньяк и чувствовали себя королями жизни. — Ты чего молчишь? — вдруг наклонился Саша, и его лицо оказалось совсем близко. — Не рада меня видеть?
Или брезгуешь?
Говорят, ты мои вещи на лестницу выставила?
Думала, я пойду бомжевать? — Саша, да забей ты на неё! — махнул рукой Вадим, наливая по второй. — Женщина — она и есть дура.
Главное, я здесь решаю.
Я сказал — ты живёшь с нами.
И точка. — Нет, братан, тут принципиальный вопрос, — не отводил взгляд Саша. — Она же на меня как на грязь смотрит.
Видишь?
Стоит, губы поджала.
Королева.
А кто ты вообще такая?
Корюковка Вадима.
Деньги — Вадима.
Ты тут приживалка, как и я.
Только я — брат, кровь родная.
А ты — сегодня есть, завтра нет.
Другую найдём, моложе и покладистей.
Он рассмеялся, довольный своей шуткой, и хлопнул Вадима по плечу.
Вадим на мгновение замер, посмотрев на жену, но, увидев одобрение в глазах старшего брата, выдавил из себя смешок. — Ну, ты скажи тоже, Саша…
Хотя есть в этом доля правды.
Таня, слышала?
Будешь выделываться — найдём замену!
Этот смех мужа стал последней каплей.
Если до этого Тамара еще надеялась на хоть какой-то остаток здравомыслия у Вадима, на то, что он играет роль, чтобы угомонить брата, то теперь иллюзии рассеялись.
Он не играл.
Он искренне считал, что унижать её перед этим уголовником — забавно.
Это по-мужски.
Саша, почувствовав поддержку, совсем раскрепостился.
Он грязным пальцем схватил кусок колбасы, отправил его в рот, а затем, не разжёвывая, ткнул вилкой в сторону Тамары. — Слышь, метнись в магазин.
Пивка хочу.
Этот коньяк — компот для баб.
Настоящие пацаны пивом догоняются.
И сигареты возьми, мои кончаются.
Давай, одна нога здесь, другая там. — Деньги дай, — полез Вадим в карман, но Саша остановил его руку. — Э, не!
Пусть сама платит.
Штрафная, так сказать.
За моральный ущерб.
Я на лестнице замерз, пока она в тепле сидела.
Пусть искупает вину.
Вадим посмотрел на жену мутным взглядом.
Алкоголь на пустой желудок и адреналин ударили в голову. — Слышь? — рявкнул он. — Иди в магазин.
Купи «Жигулевского», три полторашки.
И «Парламент» брату.
За свои.
Это тебе урок, как семью уважать.
Тамара медленно отлипла от стены.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь чавканьем Саши.
Она подошла к столу.
Но не чтобы взять список покупок.
Она приблизилась к мужу, глядя на него сверху вниз.
В её взгляде не осталось страха.
Там была пустота, страшная и звонкая, словно выжженная степь. — Я никуда не пойду, — тихо произнесла она. — И обслуживать твоего зека больше не стану.
Саша перестал жевать.
Вадим медленно встал, опрокидывая стул.
Его лицо исказилось от бешенства, смешанного с ужасом перед братом за неповиновение жены. — Чего ты сказала? — прохрипел он. — Повтори.
— Я сказала нет.
Пейте сами.
Жрите в этом свинарнике.
Я в этом не участвую. — Опа! — откинулся назад Саша, с интересом наблюдая за происходящим, словно на театральной сцене. — Бунт на корабле, брат!
Твоя баба тебя ни в грош не ставит.
При мне тебя унижает.
Ты это так оставишь?
Вадим сжал кулаки, что побелели костяшки.
Вены на лбу вздулись, готовые лопнуть.
Он шагнул к Тамаре, поднимая руку. — Ты сейчас кровью умоешься, тварь… — прошипел он. — Ты решила меня опозорить?
Перед братом?!
Обстановка достигла точки кипения, после которой возврата к прежней жизни уже не будет.
Воздух в кухне стал наэлектризованным, готовым взорваться от малейшей искры.
Вадим замер на секунду, словно переваривая услышанное.
Его лицо, искажённое алкоголем и гневом, на мгновение стало пустым, как у манекена, а потом глаза наполнились такой тёмной, ощутимой ненавистью, что казалось, воздух в комнате затрещал от напряжения. — Не участвуешь? — переспросил он с обманчиво спокойным голосом, дрожащим от сдерживаемой ярости. — Ты, тварь, думаешь, что у тебя здесь есть право голоса?
Думаешь, можешь открыть рот, когда мужчины разговаривают?
Резким, едва заметным движением он схватил со стола тарелку с той самой колбасой, которую Тамара так тщательно нарезала минуту назад.
Фарфор свистнул в воздухе и с глухим ударом врезался в стену прямо над головой жены.
