Чтобы брат понял: его здесь ждут и ценят.
Он прошелся по кухне, нарочно топая тяжелыми ботинками по лужам на полу, размазывая грязь еще глубже.
Хруст разбитого стекла под подошвой звучал словно выстрелы. — Доставай всё, что есть в холодильнике, — приказал он, расхаживая туда-сюда, пока Тамара на коленях собирала последствия его вспышки гнева. — Колбасу ту, сервелат, что ты на праздник берегла — нарезай.
Огурцы соленые, грибы.
Сало достань.
Водку из морозилки.
Чтобы через двадцать минут стол ломился от еды.
Саша любит посидеть по-домашнему. — У нас нет водки, — автоматически ответила Тамара, высыпая мусор в ведро. — Ты всё выпил в прошлые выходные с ним же. — Значит, беги в магазин! — рявкнул Вадим, но тут же остановился, передумав. — Хотя нет…
Ты сейчас сбежишь.
Знаю я твою натуру.
У тебя в тайнике был коньяк, подарочный.
Открывай. — Это отцу на юбилей, — Тамара подняла голову.
В её глазах не было мольбы, лишь холодное признание факта. — Был отцу, станет брату! — Вадим пнул ведро, и оно с грохотом ударилось о стену. — Ты, Таня, никак не понимаешь одной простой вещи.
Саша страдал.
Ты хоть представляешь, что он там ел пять лет?
Баланду, от которой кишки сворачиваются!
Он там на одной гнилой капусте сидел!
А ты тут задницу в тепле грела, йогурты свои ела да кофе по утрам варила.
Ты ему должна!
Мы все ему должны, потому что он жизнь прожил, пока мы тут в игрушки играли.
Вадим вошел в раж.
Ему требовалось оправдать свою агрессию, придать ей философскую основу, превратить обычное бытовое хамство в высокую трагедию.
Он оперся о подоконник, стряхивая пепел прямо на пол, там, где Тамара только что протерла тряпкой, и вещал голосом проповедника. — У человека желудок испорчен!
У него нервы ни к черту!
Ему расслабляться нужно, ему уют необходим, домашнее тепло!
А ты? «Курит он на кухне»!
Пусть хоть костер здесь разведет!
Он всё отстрадал.
Теперь пришло его время наслаждаться.
Твоя задача — обеспечить этот кайф.
Ты женщина, твоя функция — создавать уют, а не строить гримасы.
Тамара молча поднялась, подошла к раковине и вымыла руки.
Ледяная вода немного остудила пылающую щеку.
Она смотрела на мужа в отражении темного окна и видела не защитника, не опору, а надзирателя.
Тюрьма, о которой он так пафосно рассуждал, теперь была не где-то далеко, за колючей проволокой.
Она пришла сюда.
Вадим приволок её в их дом, впитал её законы и теперь с рвением новичка насаждал их. — Режь колбасу, я сказал! — Вадим, заметив её бездействие, резко двинулся к ней. — И тарелки доставай новые.
Те, с золотой каемкой.
Брат должен есть как человек, а не как собака из миски.
Тамара открыла холодильник.
Холодный свет лампочки осветил полки, набитые продуктами, которые она покупала на свою зарплату.
Палка сервелата, банка маринованных опят, кусок домашнего сала.
Всё это теперь было не их.
Всё это стало данью, откупом, жертвой идолу, созданному Вадимом.
Она взяла колбасу и положила её на разделочную доску.
Взяла нож.
Рука не дрогнула. — Тонко режь, красиво, — Вадим встал у неё за спиной, дыша перегаром в затылок. — Чтобы просвечивала.
И лимончик порежь.
Саша любит коньяк с лимоном закусывать.
И только попробуй сделать кислое лицо, когда он придет.
Улыбайся.
Ты рада гостю.
Ты счастлива, что семья воссоединилась.
Поняла? — Поняла, — тихо ответила Тамара.
Она резала колбасу, и каждый взмах ножа был четким, выверенным.
Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, сжималась тугим, горячим узлом пружина.
Страх отступал, уступая место чему-то тёмному и тяжёлому, словно могильная плита.
Она раскладывала ломтики на тарелке, создавая идеальный натюрморт среди хаоса, и слушала, как Вадим продолжал бормотать за спиной о «понятиях», «братстве» и «уважении». — Вот так, — одобрительно хмыкнул он, когда она поставила тарелку на уцелевший край столешницы, который он поднял и придвинул к стене, так как ножки были сломаны. — Теперь хлеб.
И рюмки.
Хрустальные бери.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Звонок был не коротким и вежливым, а настойчивым, затяжным, буквально вдавливающим кнопку в стену.
Так звонят не гости.
Так звонят хозяева, забывшие ключи и требующие немедленного открытия.
Вадим расплывался в широкой, безумной улыбке, в которой смешались облегчение и торжество. — Ну вот!
Я же говорил! — он победно ткнул пальцем в сторону коридора. — Брат пришел!
Слышишь?
Сам пришел!
А ты его хоронила!
Давай, встречай!
И помни, Таня: одно кривое слово, один косой взгляд — и я за себя не ручаюсь.
Он двинулся открывать, на ходу поправляя сбившуюся футболку, словно шел на приём к генералу.
Тамара осталась на кухне.
Она смотрела на накрытый «стол» — сюрреалистичный пир среди грязи и разрухи — и крепче сжимала в руке рукоятку ножа, который забыла положить в мойку.
Дверь распахнулась, и Корюковку заполнил громкий, хриплый бас, от которого хотелось затыкать уши и бежать без оглядки.
Но уйти было нельзя.
Ловушка захлопнулась. — Ну что, потеряли кормильца? — прозвучал из коридора голос, похожий на скрежет ржавой лопаты по бетону.
В кухню ввалился Саша.
Он выглядел так, словно только что вылез из мусорного бака, в котором провел последние несколько часов под проливным дождем.
Его дешевая болоньевая куртка, местами прожжённая сигаретами, блестела от влаги, с обвисших спортивных штанов капала грязь.
Но самое страшное было не в одежде, а в лице.
Серая, землистая кожа, глубокие рытвины на щеках и глаза — маленькие, колючие, бегущие, в которых светилось наглое осознание собственной безнаказанности.
От него исходил такой запах сырости, дешёвого табака и застарелого перегара, что казалось, его можно было разрезать ножом.
Он мгновенно вытеснил остатки воздуха в Корюковке, заполняя собой каждый угол. — Братуха! — Вадим бросился к нему, распахнув объятия, словно встречал героя войны, а не родственника, который только что шатался по подъездам. — Живой!
А я тут Таню воспитываю!
Думала, ты ушел!
Саша небрежно позволил себя обнять, похлопав брата по спине тяжёлой, грязной ладонью с обломанными ногтями, под которыми чернела вековая траурная кайма. — Да куда я уйду от родной кровинушки? — усмехнулся он, обнажая ряд желтых, прокуренных зубов. — Я просто воздухом дышал.
Нервы успокаивал.
А то у вас тут атмосфера… напряженная.
Он отстранил Вадима и по-хозяйски прошёл на кухню, не разуваясь.
Грязь с его кроссовок смачно чавкала по ламинату, а затем и по кухонной плитке, смешиваясь с разлитым соусом и осколками, которые Тамара не успела до конца убрать.
Увидев разгром, Саша присвистнул. — Ого!
Ну ни хрена себе страсти! — он пнул носком ботинка перевернутую табуретку. — Это что, в мою честь салют был?
Или это твоя, — он кивнул в сторону Тамары, даже не глядя на неё, — посуду мыть не хотела? — Это мы порядок наводили! — радостно загоготал Вадим, подхватив этот тон. — Устанавливали, так сказать, иерархию!
Садись, Саша, садись, дорогой!
Сейчас всё будет!
Саша плюхнулся на единственный уцелевший стул.
