— Где вещи моего брата?!
Ты выставила его из дома только из-за того, что он курил на кухне?!
Он — моя кровь!
Он останется здесь столько, сколько захочет!
А ты сейчас пойдёшь и найдёшь его в округе, иначе я сам тебя с лестницы спущу!
Мне наплевать на дым, брат важнее твоих капризов! — выкрикивал муж, брызгая слюной так сильно, что Тамара вынуждена была щуриться.
Вадим ворвался в Корюковку не просто так — словно ураган, сносящий всё на своём пути.
Входная дверь с грохотом ударилась о стену, оставив на обоях глубокую вмятину от ручки, но он даже не обернулся.
Тяжёлые ботинки, которые он не стал снимать, оставляли жирные грязные следы на светлом ламинате коридора, прокладывая путь разрушения прямо к кухне.
Тамара стояла у раковины, замерев с мокрой губкой в руке.
Она только что закончила отмывать жирный налёт с кафеля — следы вчерашнего ужина Саши, но теперь осознавала, что все её старания оказались тщетными.
Воздух на кухне, который она полдня пыталась очистить от едкого запаха дешёвого табака и перегара, мгновенно наполнился тяжёлым духом мужского пота, машинного масла и неукротимой, зверской агрессии.
Вадим налетел на кухонный стол, словно разъярённый бык.
На столе стоял ещё тёплый ужин: кастрюля с гуляшом, тарелка с нарезанным хлебом и солонка.
Одним резким, широким движением он смёл всё это, но и этого ему показалось недостаточно.
Сквозь стиснутые зубы рыча, муж схватил край массивной столешницы и с нечеловеческой силой сорвал её с места.
Грохот был оглушительным.
Тяжёлый стол поднялся в воздух, ударился боком о холодильник, оставив на белой эмали глубокую царапину, и с треском рухнул на пол.
Керамическая плитка жалобно треснула.
Крышка кастрюли зазвенела, крутясь волчком, а густая подливка бурой жижей растеклась по полу, смешиваясь с осколками тарелок и кусками хлеба. — Ты что, оглохла, тварь?! — Вадим перешагнул через ножку перевёрнутого стола, наступая прямо в месиво из еды и стекла. — Где сумка Саши?
Я прихожу с работы, устал как собака, а дома стерильно, как в морге, и брата нет!
Ты что, решила, что бессмертная?
Тамара вжалась спиной в холодный подоконник.
Обратного пути не было — Вадим, огромный и раздутый от злости, полностью перекрывал проход.
Его лицо налилось кровью, стало багрово-красным, вены на шее вздулись толстыми жгутами, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — Я не вышвырнула его, — голос Тамары звучал сухо и ломко, но она заставила себя смотреть мужу в глаза. — Просто выставила его вещи за порог.
Он спал пьяный, я не смогла разбудить его, чтобы сказать лично.
Вадим, так дальше нельзя.
Две недели…
Я терпела две недели. — Чего ты терпела?! — взревел он, сделав шаг вперёд и нависая над ней, словно скала. — Что родной человек живёт в тепле?
Что у него есть крыша над головой после пяти лет ада?
Ты хоть представляешь, что такое зона?
Ты хоть раз там была?
А он там гнил!
И теперь, когда вышел, ты, сука, смеешь морщить нос из-за запаха сигарет? — Дело не только в сигаретах! — крикнула Тамара, чувствуя, как внутри закипает отчаяние, смешанное со страхом. — Он вчера привёл каких-то наркоманов!
Они варили что-то в моей кастрюле!
Он мочится мимо унитаза и не смывает, Вадим!
Вся Корюковка пропахла мочой и гнилью!
Я сегодня нашла окурок в вазочке с конфетами!
Это не человек, а животное, которое гадит там, где ест!
Звук пощёчины был коротким и резким.
Голова Тамары резко повернулась в сторону, щека мгновенно вспыхнула огнём, а во рту появился солоноватый привкус крови — зубы порезали губу изнутри.
Она не расплакалась.
Слёзы высохли ещё неделю назад, когда впервые обнаружила Сашу спящим в их постели в уличной одежде.
Сейчас осталась лишь ненависть. — Не смей, — прошипел Вадим, схватив её за подбородок грубыми, мозолистыми пальцами и больно сжав челюсть. — Не смей открывать свой поганый рот про моего брата.
Он — семья.
Он — моя кровь.
Мы с ним на одной пайке росли, когда тебя и в помине не было.
Если он мочится мимо унитаза — значит, у него душевная травма, значит, руки дрожат после карцера!
А ты должна понимать!
Должна жалеть!
А что сделала ты?
Выкинула его как щенка?
Он оттолкнул её лицо, и Тамара больно ударилась затылком о оконную раму.
Вадим развернулся, пнул валяющуюся под ногами буханку хлеба, которая отлетела в угол, и снова уставился на жену тяжелым, немигающим взглядом. — Значит так, королева, — голос его стал тише, но от этого ещё более угрожающим.
Это был голос человека, который не шутит. — Слушай внимательно, повторять не стану.
Сейчас ты берёшься и идёшь на улицу.
Обшаришь каждый подвал, каждую лавку, каждую наливайку в этом районе.
Ты найдёшь Сашу.
Приведёшь его домой.
Извинишься перед ним так, чтобы он поверил. — Я никуда не пойду, — выдохнула Тамара, прижимая ладонь к раскалённой щеке. — Я не стану искать уголовника по притонам.
Пусть идёт в общежитие, пусть снимет комнату…
Ты работаешь, я работаю, мы можем дать ему денег… — Денег?! — Вадим ударил кулаком в стену рядом с её головой так сильно, что посыпалась штукатурка. — Ему не деньги нужны, а семья!
Ты меня поняла?
Если сейчас же не выйдешь искать его, я устрою тебе ад.
Думаешь, это просто скандал?
Нет, Таня, это только разминка.
Если Саша не вернётся через час, я приведу сюда всех его кентов.
Всех, кто откинулся.
Они будут жить здесь.
Спать на нашей кровати, жрать из твоей любимой посуды и курить прямо в зале.
А ты будешь их обслуживать.
Стирать носки, подавать водку и улыбаться.
Ты меня поняла?
Тамара смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека.
Того Вадима, за которого она выходила замуж три года назад, уже не было.
Его поглотила эта странная, извращённая преданность «крови», в которой не было места уважению к жене, а было лишь слепое поклонение криминальному авторитету старшего брата. — Ты больной, — прошептала она. — Я справедливый, — отрезал Вадим. — Время пошло.
Если вернёшься одна — лучше не возвращайся вообще.
Дверь открыта.
Вали.
Он отошёл от окна, демонстративно наступив на осколок тарелки.
Хруст фарфора прозвучал, словно приговор их прежней жизни.
Вадим встал посреди разрушенной кухни, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и начался отсчёт времени до исполнения приговора.
Тамара не сдвинулась с места.
Она не бросилась к двери, не схватила куртку и не помчалась в дождливую темноту искать человека, который превратил её существование в кошмар.
Она прекрасно знала, где сейчас Саша.
Его не нужно было разыскивать по всему району — его хриплый, прокуренный смех наверняка уже разносился по лестничной площадке двумя этажами ниже, где на подоконнике всегда стояла полупустая «полторашка» дешёвого пива, а собирались местные маргиналы.
Он не ушёл далеко; такие паразиты, как он, не оставляют тело донора, пока не высосут всё до капли.
Она медленно, преодолевая дрожь в коленях, наклонилась и подняла с пола уцелевший совок. — Ты что, оглохла? — Вадим наблюдал за ней с брезгливым интересом, словно энтомолог за жуком, которого собирается раздавить. — Я сказал — ищи.
Или ты думаешь, что я шучу? — Он в подъезде, Вадим, — глухо ответила Тамара, начиная собирать в кучу осколки любимых тарелок, смешанные с кусками мяса и хлебным мякишем.
Жирная подлива испачкала ей руки, но она даже не поморщилась.
Отвращение умерло в ней ещё на третий день пребывания Саши в их доме. — Он никуда не уйдёт.
Вернётся, как только проголодается или захочет в туалет.
Вадим хмыкнул, достал из кармана пачку сигарет и, демонстративно зажёг спичку, закурил.
Прямо здесь, на кухне, где Тамара годами запрещала даже думать о табаке.
Сизый дым потянулся к потолку, смешиваясь с тяжёлым запахом разлитого гуляша и мужского пота.
Это был жест окончательного подчинения территории. — Ну если ты такая умная и всё знаешь, — он выдохнул струю дыма в сторону жены, — тогда меняем план.
Вместо того чтобы бегать, ты сейчас накроешь стол.
Такой, чтобы, когда брат зайдёт, у него глаза на лоб полезли.
