Впервые она взглянула на Олю не как на проблему, а как на девочку, лишившуюся самого дорогого.
Позже, когда мама покинула комнату, Тамара перестала кричать.
Она тихо приступила к приготовлению завтрака для Оли, аккуратно заплетала ей косы.
Спокойно.
Осторожно.
И однажды Оля спросила: — А ты… ты ведь тоже когда-то была дочкой?
Тамара отвела глаза. — Была… Только мне не дали возможности попрощаться.
Оля взяла её за руку.
Молчала.
Но больше никогда не называла её просто Тамарой.
Только — мамой.
Прошло несколько месяцев.
В доме словно воцарилась тишина, но она не стала мрачной.
Оля по ночам всё ещё шептала маме в подушку, но днём уже не прятала взгляд, когда Тамара класть в её ранец яблоко или укрывала её пледом перед сном.
Что-то в этой новой «маме» сломалось тогда, в больнице, когда она увидела, как уходит другая женщина, не отталкивая, а нежно прижимая к себе чужого ребёнка, словно родного.
Тамара многое поняла.
О себе.
О своём детстве.
О том, как важно дарить другому тепло — особенно когда сам всю жизнь его искал.
Однажды, разбирая на чердаке старые вещи, Оля обнаружила коробку.
В ней лежали пожелтевшие фотографии и записки.
На одной из фотографий была маленькая девочка в сарафане и женщина, очень похожая на Тамару, только моложе. — Кто это? — спросила Оля, спустившись вниз.
Тамара долго всматривалась в снимок, а потом села рядом. — Это я и моя мама.
Она… умерла, когда мне было восемь.
Но никто мне не сказал об этом.
Говорили, что она уехала.
Я всё ждала… и боялась — вдруг она ушла из-за меня?
Оля молча сжала её руку. — Но ты не ушла от меня.
Спасибо тебе… Вечером они вместе зажгли свечу.
Одну — в память об ушедшей маме Оли.
Вторую — для мамы Тамары. — Мы обе дочки, — произнесла Оля. — И теперь обе стали мамами друг для друга.
