Иногда, наблюдая за этими детьми, Ирина Владимировна вспоминала свою маленькую Олечку.
В их взглядах читалась та же настороженность, та же потребность в любви и заботе… Оле становилось всё труднее совмещать работу в клинике с уходом за матерью.
Количество пациентов увеличивалось — слава о докторе, которая не только лечит, но и вкладывает душу, быстро распространилась по всему городу.
А тут ещё Катя со своими переживаниями… — Мам, представляешь, она хочет бросить медицину! — жаловалась Оля после очередного разговора с дочерью. — Говорит, пойдёт учиться на психолога. — И в чём проблема? — спокойно продолжала помешивать тесто Ирина Владимировна. — Тоже людям помогать будет. — Ты не понимаешь!
Я столько сил вложила… — А я в тебя сколько вложила? — перебила её мать. — И разве это было напрасно?
Оля замолчала.
Вспомнила, как сама когда-то боялась признаться матери, что хочет поступать в медицинский институт.
Думала, что она расстроится, ведь денег всегда было впритык.
Позже, на семейном совете, Катя заявила: — Я решила.
Буду учиться на детского психолога и работать в том же детском доме, где бабушка печёт пироги. — Господи, внучка, там половина твоих пациентов будет, — рассмеялась Ирина Владимировна. — Вот и отлично! — поддержала Катя. — Сделаем семейный союз — лечить души.
Ты — пирогами, я — разговорами, мама — таблетками.
Оля лишь покачала головой.
Всё-таки яблоко от яблони… Когда-то она сама с таким же рвением стремилась помогать людям, не думая о деньгах и карьере.
К тому времени Ирина Владимировна прочно обосновалась в детском доме.
Дети называли её бабой Аней, делились с ней секретами, показывали дневники.
Особенно привязалась к ней одна девочка, Настя — молчаливая, с грустными глазами. — Знаешь, — однажды сказала Ирина Владимировна дочери, — глядя на неё, я вспоминаю тебя в детстве. — Мам, даже не думай! — встревожилась Оля. — Тебе уже не двадцать… — А тебе не пять, — парировала мать. — Но это не мешает нам быть семьёй.
Вскоре Настя начала приходить к ним домой — сначала на выходные, потом всё дольше оставалась.
Она помогала Ирине Владимировне с пирогами, слушала рассказы о «старых временах», приносила из сада яблоки.
Однажды призналась: — Баб Ань, можно я буду называть вас своей бабушкой? — Можно, родная, — Ирина Владимировна тайком вытерла слезу.
И снова жизнь закрутилась — теперь уже на четверых.
Оля ворчала для порядка, но постепенно собирала документы на опеку.
Ирина Владимировна сияла от счастья — словно годы исчезали.
Катя с Настей целыми днями шушукались о своих девичьих делах.
Соседка однажды заглянула в гости и удивлённо спросила: — Ириша, ты что, молодеешь?
Влюбилась в старости? — Влюбилась, — улыбнулась она. — В жизнь.
Вот так — только думаешь, что всё уже позади, а она подкидывает новый поворот.
В тот вечер, когда все уже разошлись по своим комнатам, Оля села рядом с матерью: — Знаешь, мам… Я тут подумала.
Может, наше призвание — находить души, которым не хватает тепла? — Может быть, — улыбнулась Ирина Владимировна. — Только не говори так.
Мы их не находим.
Это они находят нас.
Осень выдалась тёплой.
В саду ещё цвели последние астры, посаженные Настей весной.
Ирина Владимировна любила сидеть на веранде, наблюдая, как опадают листья с яблонь.
Рядом обычно лежал Фунтик — большая дворняга, которую внучка подобрала возле больницы. — Ба, помнишь, как ты меня впервые пирожками угощала? — Настя присела рядом и положила голову на плечо старушки. — Конечно помню.
Ты тогда спросила: «А завтра тоже можно прийти?» — И осталась навсегда, — хихикнула девочка. — Слушай, правда, что тётя Оля тоже… — Правда, — кивнула Ирина Владимировна. — Только она была у Одессы, а ты — в детском доме.
Но суть одна — встретились и поняли: родные.
И теперь я твоя бабушка, у тебя есть сестра, есть мама.
Вечером все собрались вместе — Оля вернулась с дежурства, Катя принесла какие-то конспекты, даже Фунтик бегал под ногами в поисках угощений.
Настя помогала накрывать на стол: — Мам, а можно я на выходных с Катей в кино?
Оля застыла, услышав это «мам».
За два года она так и не привыкла. — Знаете, что я думаю? — вдруг произнесла Катя, отложив учебник. — Мы все друг друга спасли.
Бабушка спасла маму, мама — меня от сомнений, я — Фунтика от улицы, а Настя… Настя спасла нас всех от скуки! — Балаболка ты, — пробурчала Ирина Владимировна, но глаза её сияли.
Потом они пили чай с яблочным пирогом.
Настя показывала пятёрку по физике, Катя рассказывала о практике в детском доме, Оля делилась сложным случаем с работы.
Фунтик положил голову на колени Ирины Владимировны, счастливо прикрыв глаза. — А помнишь, мам, как ты боялась переезжать в новый дом? — спросила вдруг Оля. — Конечно!
Думала: куда мне, старой, привыкать.
А теперь смотри — места хватает всем. — И любви хватает, — добавила Настя. — И пирожков! — подхватила Катя. — И забот, — проворчала Оля, но тут же улыбнулась.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, Ирина Владимировна открыла старый фотоальбом.
Вот она молодая, только что нашла Олечку.
Вот Оля с маленькой Катей.
А вот и новые снимки — Настя с Фунтиком, все вместе в саду, первый Настин день рождения в новой семье… — Мам, почему ты не спишь? — Оля зашла в комнату. — Да вот, думаю… Помнишь, ты спрашивала, не жалею ли я, что тогда тебя взяла? — Помню.
Ты ещё ответила вопросом на вопрос. — Иначе не было бы ничего этого.
Ни тебя-врача, ни Кати с её психологией, ни Насти… — Ни Фунтика, — рассмеялась Оля. — И его тоже.
Знаешь, дочка, я поняла: семья — это как река.
Начинается с небольшого ручейка, а потом принимает новые потоки и становится только крепче.
Оля обняла мать: — Ты у меня философ.
Пойдём спать, завтра рано вставать.
У Насти родительское собрание, у Кати зачёт, у меня операция… — А у меня пироги, — улыбнулась Ирина Владимировна. — Дети в детском доме ждут.
Засыпая, она подумала: вот оно, счастье.
Не в богатстве и не в почёте.
А в том, что даже в восемьдесят лет можно быть кому-то нужной.
И в том, что любовь, которую однажды подарила, возвращается сторицей — через годы, через поколения.
Главное — не пройти мимо.
