— Опять застряли на переезде, — с облегчением вздохнула Тамара Сергеевна, поправляя шерстяной платок. — Как думаешь, Аня, может на этот раз повезёт, и мы на рельсах найдём золотой слиток? — Да что ты, — усмехнулась я, — здесь скорее замёрзшую ворону встретишь.
Ноябрьский ветер проникал в кости.
Я возвращалась с вечерней смены на вокзале, где уже много лет работала кассиром.
Небо висело так низко, что казалось, оно вот-вот рухнет на голову.
Фонари вдоль улицы Одессы мерцали с перебоями, превращая дорогу домой в необычное зрелище света и тени.
После смерти Владимира — прошло уже три года, но воспоминания всё ещё причиняли боль — я часто задерживалась на работе.
Дома меня ждала лишь тишина и едва слышимый звук радиоточки на кухне.
Иногда я писала письма подруге Светлане в Житомире, но она отвечала редко — у неё трое детей, и времени на переписку почти не оставалось.
В тот вечер я решила сократить путь, пройдя через запасные пути.
Ноги уже гудели от усталости, когда мне показалось, что я услышала какой-то звук.
Сначала подумала, что это обман зрения.
Но звук повторился — тихий, похожий на писк котёнка.
— Кис-кис, — позвала я, всматриваясь в темноту между шпал.
Писк стал отчётливее.
Это явно был детский плач.
Сердце застучало сильнее.
Я поспешила на звук, спотыкаясь о камни и промёрзшую землю.
За кучей старых шпал, свернувшись калачиком, лежала девочка.
В тусклом свете фонаря я разглядела детское лицо — грязное, заплаканное, с огромными испуганными глазами.
— Господи, — выдохнула я, опускаясь на колени. — Как ты здесь оказалась?
Девочка — лет пяти — только сильнее сжалась и замолчала.
— Она совсем замёрзла, — я прикоснулась к её щеке.
Холодная, словно лёд.
— Пойдём со мной, дома чаю попьём с малиновым вареньем.
Она не оказала сопротивления, когда я подняла её на руки.
Такая лёгкая, словно пушинка.
— А я Ирина Владимировна, — рассказывала я, неся её домой. — Живу рядом.
У меня есть кот, Миша.
Правда, он вредный — постоянно пытается в тапки нагадить, если забываю вовремя покормить.
Девочка молчала, но я чувствовала, как она постепенно расслабляется, прижимаясь к моему плечу.
Дома я сначала растопила печь.
Пока вода грелась, накормил девочку горячим супом.
Она ела жадно, но осторожно, часто поглядывая на меня исподлобья.
— Не бойся, — улыбнулась я. — Никто тебе не причинил вреда.
После ванны, переодетая в мою старую ночную рубашку (рукава пришлось подвернуть несколько раз), она наконец заговорила:
— А вы правда меня не прогоните?
— Правда, — ответила я, расчёсывая её спутанные волосы. — А ты расскажешь, как тебя зовут?
— Оля, — прошептала она. — Олечка.
На следующий день в милиции лишь развели руками.
Ни одного заявления о пропаже ребёнка не поступило.
Участковый, совсем молодой парень, вздохнул с сочувствием:
— Придётся в детский дом определять.
Сами понимаете, процедура такая…
— Нет, — твёрдо заявила я. — Не придётся.
— Ирина Владимировна, — он замялся, — но вы же одна живёте…
— И что?
Справлюсь.
Она уже не маленькая.
В тот же вечер, сидя на кухне с чашкой молока, Олечка вдруг спросила:
— А почему у вас не было детей?
Я чуть не уронила половник:
— А кто сказал, что не было?
— Фотографий нигде нет, — пожала она плечами.
— Умная какая, — усмехнулась я. — Видать, не судьба была.
Зато теперь ты есть.
Она улыбнулась — впервые за эти дни — и я поняла: никому её не отдам.
Будь что будет.
— Мам, а почему на фотографии у тебя такое странное платье? — Олечка держала старый снимок, где я была в своём лучшем крепдешиновом платье.
— Это не странное, а модное было.
Целый год стояла в очереди, чтобы отрез купить.
Оформление опекунства затянулось на три месяца.
Бумажная волокита, бесконечные кабинеты, косые взгляды чиновников.
«Вы понимаете, что это ответственность?
А если объявятся родители?
На какие средства содержать собираетесь?»
Я лишь пожимала плечами: «Справимся как-нибудь».
По ночам считала копейки, прикидывала, как растянуть зарплату на двоих.
Старые занавески переделала Олечке на платье, из своего пальто сшила ей курточку.
Соседки шептались за спиной:
— Зачем ей это надо?
Своих детей нет, а чужого взяла.
А вдруг дурная наследственность?
Особенно усердствовала Валентина Ивановна с первого этажа.
Каждый раз, встречая нас у подъезда, она картинно вздыхала и закатывала глаза:
— Ох, Анна, намучаешься ты с ней…
Олечка однажды не выдержала:
— А вы, тётя Валентина, просто завидуете.
У вас сын взрослый, а даже не навещает.
Я едва сдержала смех, глядя на её вытянувшееся лицо.
Дома, конечно, отчитал за дерзость, но в душе гордилась — характер у девочки проявляется.
Постепенно жизнь налаживалась.
Олечка пошла в первый класс, а я устроилась уборщицей в школе по совместительству — чтобы быть ближе к ней.
Учителя не уставали хвалить: способная, быстро соображает.
Вечерами мы часто сидели за старым обеденным столом — я проверяла тетрадки, она делала уроки.
Иногда она вдруг поднимала голову от задачника:
— Мам, а правда, что раньше все буквы писали по-другому?
— Кто тебе такое сказал?
— Один мальчик в классе.
Говорит, его бабушка ещё с ятями писала.
— А ты что ответила?
— Сказала, что сейчас главное не яти, а чтобы без ошибок.
В редкие выходные устраивали праздники.
Пекли пироги, варили варенье, зимой лепили пельмени.
Олечка обожала процесс, хоть и пачкалась больше мукой, чем лепила.
Пельмени почти без мяса, но хоть какие-то.
— Мам, смотри, этот пельмень похож на директора нашей школы! — хохотала она, показывая криво слепленный комочек.
— Ну-ка, дай сюда этого директора, а то ещё в суп попадёт — неудобно получится.
