Спустя неделю в доме воцарилась тишина, где раньше каждую ночь раздавались звуки музыки.
Пианино стояло с закрытой крышкой.
Оля не касалась инструмента, не раскладывала ноты и не выполняла пальчиковые упражнения.
Она внезапно прекратила играть — без предупреждения и объяснений.
На двери ее комнаты висел листок с одной лишь надписью: «Не входить».
Изначально Ирина объясняла это усталостью после конкурса.
Она осторожно стучала в дверь, заглядывала с привычными предложениями, которые всегда раньше имели эффект. — Олюшка, может, сходим в центр?
Посмотрим новую коллекцию в твоем любимом магазине? — Уйди, пожалуйста. — Я испекла шарлотку, твое любимое лакомство.
Поешь? — Нет. — Котенок, скажи, что случилось?
Поговори со мной. — Мама, уйди.
Три слова, произнесённые без гнева и раздражения — с какой-то пустой, выжженной усталостью.
Ирина стояла у закрытой двери и не могла узнать свою дочь.
Ее девочка, ее гордость, ее близкая подруга — закрылась в комнате и отказывалась выходить.
На четвертый день терпение Ирины лопнуло.
Она дождалась, пока Оля уйдет в душ, и тихо пробралась в комнату.
Сердце билось в груди от стыда и страха, но она убеждала себя, что это необходимо.
Что имеет право знать.
Что она мать, в конце концов.
В ящике стола под учебниками лежала тетрадь.
Простая тетрадь в клетку, без надписей на обложке.
Ирина раскрыла её, ожидая увидеть ноты, музыкальные зарисовки, может быть, записи с уроков.
Однако перед ней оказались стихи…
Строки, написанные поспешным, нервным почерком.
Слова, которые Ирина никогда не слышала от дочери.
Гнев, боль, душащая тоска.
О том, каково быть витриной чужих ожиданий.
О том, как противно улыбаться по приказу.
