Мне все равно.
Но она больше не останется здесь. — Тогда и я уйду, — сказал Артем, сделав шаг к матери. — Уходи.
Он застыл на месте. — Что? — повторил он. — Уходи.
С ней.
Собирай вещи. — Ольга… — Я устала, Артем.
Устала от того, что меня не слышат.
Что в моем доме решают другие.
Что мой муж диктует мне, как жить и что делать.
Уходите.
Оба. — Но это же… — он растерялся. — Это наша квартира. — Нет.
Это моя квартира.
Договор оформлен на меня.
Плачу я за нее.
И хочу, чтобы вы ушли.
Нина Петровна схватила Артема за руку. — Артем, пойдем.
Видишь, какая она.
Я же говорила.
Пойдем, сынок.
Они собирали вещи в течение часа.
Ольга сидела на кухне, смотрела в окно.
Слышала, как Нина Петровна плачет, как Артем что-то тихо говорит, как шумят чемоданы.
Затем дверь захлопнулась.
Наступила тишина.
Ольга поднялась, прошлась по квартире.
Пусто.
Только ее дыхание и редкий скрип ламината.
Она подошла к пианино, провела пальцами по клавишам.
Без звука.
Ночью она не сомкнула глаз.
Утром поехала к матери.
Тамара Ивановна открыла дверь, взглянула на нее и сразу все поняла. — Заходи.
Они сидели на кухне, пили чай.
Молчали. — Я выгнала их, — наконец сказала Ольга. — Ты поступила правильно. — Мама, я… — Ольга почувствовала, как сердце сжимается. — Я не знаю, как жить дальше.
Тамара Ивановна внимательно посмотрела на дочь.
Затем положила ладонь на ее руку.
Впервые за много лет. — Будешь учиться, — тихо сказала она. — Как я когда-то.
После того, как ушел отец. — Тебе было тяжело? — Очень. — Почему ты никогда не рассказывала об этом? — Не умела.
Не могла.
Думала, если начну говорить — развалюсь.
Поэтому молчала.
Работала.
Растила тебя.
Но молчала.
И это была ошибка.
Ольга почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Я думала, ты меня не любишь. — Я боялась любить, — Тамара Ивановна сжала ее руку сильнее. — Боялась снова потерять.
Как потеряла твоего отца.
Поэтому закрылась.
От тебя тоже.
И это самая большая ошибка в моей жизни.
Обе плакали.
Тихо, без всхлипов.
Потом Тамара Ивановна обняла дочь — неловко и осторожно, словно забыла, как это делать.
Ольга прижалась к ее плечу, почувствовала запах маминого парфюма и старой ткани халата.
Тот самый запах детства, который она не помнила, но который был где-то глубоко внутри. — Оставайся здесь, — сказала мать. — Сколько понадобится.
Пока не решишь, что делать дальше. — А как же ты? — У меня три комнаты, — слабо улыбнулась Тамара Ивановна. — Одна в трешке не так много, как говорит твоя свекровь.
Ольга осталась.
Спала в своей старой детской комнате, где давно уже стояли шкафы с книгами.
Мать принесла старое постельное белье и застелила диван.
Они вместе ели — молча, но это была другая тишина.
Не холодная.
Просто тихая.
Артем звонил несколько раз.
Просил вернуться, извинялся, даже плакал в трубку.
Ольга слушала, не прерывая. — Мама уехала обратно в Чернигов, — говорил он. — Ольга, давай попробуем снова.
Я понял, что был неправ. — Ты не был неправ, Артем, — спокойно ответила она. — Ты был собой.
И я была собой.
И мы друг другу не подходим. — Но мы ведь любили друг друга! — Нет, — Ольга смотрела в окно на голые ветки тополей. — Мы хотели любить.
Это разные вещи.
Развод оформили тихо, без скандалов.
Ольга осталась жить с матерью.
Они учились общаться — осторожно и постепенно.
Тамара Ивановна рассказывала об отце, о той боли.
Ольга делилась своей жизнью, работой, страхом одиночества.
Весной Ольга сняла маленькую студию недалеко от работы.
Но каждую неделю приезжала к матери.
Они пили чай, смотрели старые фотографии, разговаривали.
Учились заново быть матерью и дочерью.
