По щекам скатились горячие слёзы. — Зачем вы так поступили?
Почему не позвонили?
Я думала… — Мы не хотели ставить тебя перед выбором, — голос матери задрожал. — Эта женщина теперь — твоя семья.
А мы… лишь твои родители.
В трубке раздался помехи, словно кто-то подслушивал. — Тамара, — прозвучал тихий голос отца. — Ты меня слышишь?
Она кивнула, забыв, что он не видит. — Мы с мамой решили… уезжаем завтра утром.
Не ищи нас. — Пап, нет… — Ты давно уже не наша дочь, — говорил он мягко, но каждое слово звучало как удар молотком. — Ты — пленница их страхов.
Пока ты там — свободы у тебя нет.
А мы… не хотим быть грузом на твоих плечах.
Тамара вскочила со скамьи. — Где вы сейчас?
Я еду к вам! — Нет, — вздохнул отец. — Это наш с мамой выбор.
Мы всегда будем тебя любить.
Но сейчас… тебе нужно разобраться с жизнью самостоятельно.
Без нас.
Щелчок.
Гудки.
Тамара стояла на вокзале, ощущая, как земля уходит из-под ног.
На табло сменилось время — 04:17.
Первая электричка через сорок три минуты.
Она медленно опустилась на скамью.
В голове звучали слова отца: «Ты давно уже не наша дочь».
Когда это произошло?
Когда в последний раз она звонила просто так, а не по праздникам?
Когда последний раз приезжала в родной дом не на выходные, а пожить?
Телефон снова завибрировал.
Владимир.
Восемнадцатый пропущенный звонок за ночь.
Она наконец подняла трубку. — Где ты?! — он кричал так громко, что динамик зашипел. — Я объехал всё… — Мои родители не уехали, — прервала Тамара. — Они переехали в хостел.
Чтобы не ставить меня перед выбором.
На том конце повисла тишина. — А теперь… — голос дрогнул, — теперь они действительно уезжают.
Потому что не хотят быть «грузом» для меня.
Ты слышишь, Владимир?
Мои родители готовы уйти из моей жизни, лишь бы я не выбирала между ними и твоей матерью. — Тамара, я… — А твоя мать что сделала? — вдруг рассмеялась, смех был почти истеричным. — Она выгнала их из моего дома!
МОЕГО, Владимир!
Не её!
Шум в трубке.
Чьи-то шаги.
Затем новый голос: — Довольно, — прохрипела Нина Сергеевна. — Хватит истерик.
Твои родители приняли решение сами.
Тамара медленно поднялась.
Первые пассажиры уже направлялись к платформам. — Вы правы, Нина Сергеевна.
Они приняли решение.
Теперь моя очередь.
Она выключила телефон.
В кармане пальто нащупала деревянного медвежонка — незаконченную игрушку отца.
Грубая резьба царапала пальцы, напоминая: это всё, что осталось.
Контролёр открыл турникеты.
Тамара сделала шаг вперёд — к перрону, к утренней электричке, к хостелу у метро.
Первый самостоятельный шаг за долгие годы.
Хостел оказался старым пятиэтажным зданием с облупившейся краской.
Тамара поднялась по скрипучей лестнице на третий этаж, сверяясь с номером, который ей назвал отец.
Дверь не была заперта.
Она вошла без стука.
Комната была крошечной — две узкие кровати, тумбочка между ними, чемоданы, уже собранные и поставленные у выхода.
Отец сидел у окна, поправляя очки, мать собирала в пакет последние вещи.
Они оба вздрогнули, заметив её. — Тамарочка… — мать первой бросилась к ней, обняла с такой силой, что дыхание перехватило.
Отец медленно поднялся, усталое, но спокойное лицо. — Тебе не следовало приезжать. — Я не могла иначе.
Он кивнул, будто ожидал такого ответа.
Мать отпустила её, вытирая глаза краем платка. — Билеты уже куплены.
Утренний поезд. — Я знаю.
Тишина опустилась между ними — густая и неловкая.
Тамара оглядела комнату — дешёвые обои с пятнами, потертый ковёр, но всё было чисто и аккуратно.
Как и они — несмотря на всё, они сохраняли достоинство. — Почему вы не сказали мне? — спросила Тамара. — Почему просто не позвонили и не рассказали, что она выгнала вас?
Отец вздохнул, поправил очки. — Что бы изменилось?
Ты бы рассердилась, поссорилась с мужем, со свекровью.
А потом?
Мы всё равно уехали бы.
Только ты осталась бы с чувством вины. — Но это несправедливо! — Жизнь редко бывает справедливой, доченька.
Мать взяла её за руку, ласково погладила ладонь. — Мы не хотим, чтобы ты страдала из-за нас.
Тамара сжала зубы, сдерживая слёзы. — А если я скажу, что хочу уехать с вами?
Отец и мать переглянулись.
Потом он покачал головой. — Нет. — Почему?! — Потому что это было бы побегом. — Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо. — Ты должна сама решить, чего хочешь.
Не ради нас, не ради них.
Ради себя.
Тамара закрыла глаза.
В памяти всплыло лицо Владимира — не того, кто молчал, пока его мать выгоняла её родителей, а того, кто три часа искал её по всему Боярке. — Я не знаю, что делать… — Знаешь, — тихо произнесла мать. — Просто боишься признаться себе.
