Но условия соглашения были иными.
Я говорила: «в идеальном состоянии».
Она подняла взгляд на мужа, затем перевела глаза на сапоги-ботфорты Любы, которые скромно стояли в углу прихожей — в них она пришла днем, переобувшись.
Это была неплохая пара кожаных сапог, явно свежая покупка. — А теперь, — Тамара презрительно улыбнулась, и эта улыбка предвещала лишь беду, — настало время восстановить баланс во вселенной.
Она схватила нож удобнее и направилась не к мужу, а к углу, где стояла обувь золовки. — Эй!
Куда ты?
Это мои сапоги! — Люба дернулась было вперед, но замерла, заметив, как Тамара поднимает руку для удара. — Не трогай!
Они стоят двадцать тысяч! — Дешевка, — бросила Тамара. — Это цена ремонта одной набойки на моих туфлях.
Лезвие ножа блеснуло в воздухе, готовое вонзиться в голенище сапога.
Игорь закрывал глаза руками, осознавая, что настоящий ад только начинается.
Звук, издаваемый при разрезании кожи, оказался совсем не таким, как показывают в кино.
Он был глухим, неприятным и коротким.
Тамара с силой опустила нож на голенище высокого черного сапога, и лезвие без труда прорезало его, словно масло, разрезая молнию и подкладку.
Сапог, потеряв форму, мгновенно обмяк и сложился пополам, словно у него перебили позвоночник. — А-а-а!
Что ты делаешь?! — резкий крик Любы прозвучал так остро, что Игорь рефлекторно пригнулся. — Это натуральная кожа!
Ты не в себе!
Игорь, сделай что-нибудь!
Люба, забыв, что она босиком, бросилась к своей обуви, пытаясь выхватить у Тамары второй сапог.
Но Тамара оказалась проворнее.
В ней пробудилась холодная, расчетливая ярость, копившаяся годами — за все непрошенные визиты, за бесцеремонность, за вечное «ну мы же свои люди».
Она оттолкнула золовку бедром и, не глядя, полоснула по второму сапогу.
Лезвие соскользнуло, оставляя глубокий, уродливый порез поперек носка. — Око за око, — выдохнула Тамара, отбрасывая изуродованную обувь к входной двери. — Теперь твои сапоги выглядят так же, как мои туфли.
Даже лучше.
Вентиляция, лето на носу.
Игорь, наконец, вышел из оцепенения.
Он подбежал к жене, схватив её за руку с ножом. — Тамар, хватит! — воскликнул он, брызгая слюной. — Ты переходишь все границы!
Это уголовщина!
Ты осознаешь, что наделала?
Ты только что уничтожила вещи на сто тысяч!
Тамара не сопротивлялась.
Она лишь разжала пальцы, и нож с грохотом упал на плитку, чудом не задев никого.
Она посмотрела на мужа взглядом, в котором не было ничего, кроме отвращения.
Будто смотрела не на любимого человека, а на пятно плесени на стене. — Я перехожу границы? — тихо, но отчетливо спросила она. — А когда твоя сестра вломилась в мой гардероб — это разве были не границы?
Когда ты раздавал мои вещи, как свои собственные — это разве не были границы?
Ты хотел, чтобы я была щедрой?
Получай.
Я щедро дарю ей этот урок. — Я в это не верю! — истерично рыдала Люба, прижимая к груди остатки своих сапог.
Её тушь текла черными ручьями по щекам. — Я вызову полицию!
Я тебя засужу!
Игорь, она порвала мои сапоги!
Как я домой поеду?! — Пешком, — отрезала Тамара. — Для здоровья полезно.
Она резко подошла к двери и распахнула её настежь.
В квартиру ворвался прохладный воздух с лестничной клетки, пахнущий табаком и сыростью. — Вон, — сказала она. — Что? — Игорь ошарашенно посмотрел. — Тамар, успокойся.
Давай сядем, поговорим…
Мы завтра всё купим.
Я возьму кредит… — Вон! — рявкнула Тамара так громко, что посуда в серванте зазвенела. — Оба!
Чтобы вас здесь не было через минуту!
Она схватила с пола изуродованные кроссовки Игоря — те самые «Джорданы», с которых все началось, — и с силой выбросила их в общий коридор.
Осколки дорогой обуви разлетелись по бетонному полу.
Следом полетели сапоги Любы.
Один из них шлепнулся у лифта, другой стукнулся о дверь соседей. — Ты меня выгоняешь? — побледнел Игорь. — Из моего дома? — Из нашего дома, Игорь.
Пока мы не развелись и не разделили ипотеку, я имею полное право не видеть твою предательскую морду.
Ты сделал выбор.
Ты выбрал быть хорошим братом, а не мужем.
Так иди к сестре.
Она тебя утешит.
Тамара схватила Любу за плечо.
Та попыталась сопротивляться, но на гладком полу в капроновых колготках у неё не было сцепления.
Тамара мощно вытолкнула её за дверь.
Люба вскрикнула, наступив голой пяткой на холодный, грязный кафель подъезда. — Пусти!
Ты не имеешь права! — орала золовка, цепляясь за косяк. — Имею, — Тамара оторвала её пальцы от дверной коробки. — Мой дом — мои правила.
А вы двое — просто гости, которые засиделись.
Игорь стоял в прихожей, глядя то на буйствующую жену, то на плачущую сестру в коридоре.
Он понимал, что если сейчас выйдет, то назад дороги не будет.
Но оставаться в одной квартире с женщиной, которая только что хладнокровно устроила резню его гардеробу, было еще страшнее. — Ты пожалеешь, Тамар, — прошипел он, хватаючи с вешалки куртку. — Ты приползешь ко мне.
Ты одна не справишься. — Я уже справилась, — усмехнулась она. — Мусор из квартиры.
Она сделала шаг к нему, и Игорь, не выдержав её взгляда, отступил к выходу.
Переступив порог, Тамара с силой захлопнула дверь.
Тяжелое металлическое полотно отрезало их друг от друга.
Щелкнул замок.
Один оборот.
Второй.
Третий.
Затем лязгнула ночная задвижка.
На лестничной клетке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Любы.
Золовка стояла на грязном бетоне в одних колготках, сжимая пальцы от холода.
Рядом валялись её уничтоженные сапоги, похожие на убитых ворон.
Её вечернее платье с пайетками смотрелось здесь, среди окурков и облупленных стен, нелепо и жалко.
Игорь прислонился спиной к закрытой двери.
В руках он сжимал куртку, а у ног лежали остатки его коллекции — куча кожи, резины и замши, которая еще утром стоила целое состояние, а теперь не годилась даже для растопки. — Игорь… — заныла Люба, стуча зубами. — Игорь, мне холодно.
Вызови такси.
У меня телефон разрядился.
Игорь медленно опустился на корточки у стены.
Он поднял с пола кусок кроссовка с логотипом, покрутил его в руках и вдруг истерически, лающе рассмеялся. — Такси? — переспросил он, глядя на сестру безумными глазами. — Люба, у меня карточка осталась в квартире.
И ключи от машины. — И что мы теперь будем делать? — взвизгнула она, топая ногой, но тут же ахнула, наступив на камушек. — Сделай что-нибудь!
Ты мужик или нет?! — Я мужик, — кивнул Игорь, смотря на закрытую дверь, за которой теперь была совершенно другая, чужая жизнь. — Я мужик, который позволил сестре поносить мои туфли.
Он швырнул обломок кроссовка в стену.
Штукатурка осыпалась на пол вместе с пылью.
За дверью было тихо.
Тамара не плакала, не разбивала посуду.
Она стояла в прихожей, глядя на свои испорченные «Лабутены» на тумбочке.
Потом взяла их и аккуратно опустила в мусорное ведро.
Вместе с прошлым…
