Игорь устроился на пуфике в прихожей, нервно теребя молнию на олимпийке и не отводя взгляда от входной двери.
Каждый шорох в подъезде, каждый звук работающего лифта заставлял его вздрагивать.
Он бросал косые взгляды на Тамару, которая всё так же сидела в кресле, словно властная королева, возлежащая на троне из костей побеждённых.
Нож был отложен ею на журнальный столик, прямо поверх изодранных останков «джорданов», но это совсем не придавало спокойствия.
Её хладнокровие было тяжёлым, гнетущим, словно воздух перед надвигающейся грозой.
В конце концов раздался звонок в дверь.
Не короткий и вежливый, а настойчивый и дерзкий — долгий, наглый звонок, как у курьеров или у тех, кто уверен, что им всё обязаны.
Игорь ринулся к двери мгновенно, словно пуля.
Замок щёлкнул, и на пороге появилась Люба.
Её вид был измученным, но боевым.
Яркий макияж слегка потёк, волосы были растрёпаны, а в руках она сжимала крошечную сумочку, в которую едва ли помещалось больше, чем кредитная карта и помада.
От неё исходил запах сладкого коктейля и табачного дыма. — Ну и что вы тут устроили? — заявила она сразу, даже не поздоровавшись.
Голос звучал визгливо, с оттенком пьяной обиды. — Вы вытащили меня из клуба, как какую-то подростка!
Сергей в шоке, я в шоке.
Вы мне весь вечер испортили!
Она зашла в квартиру, не снимая обуви.
И этот звук — цок, цок, цок — для Тамары прозвучал как выстрелы.
Люба шла по керамогранитной плитке прихожей в тех самых туфлях.
Тамара медленно поднялась с кресла.
Её взгляд цепко держался за ноги золовки.
Бежевые лодочки на высокой шпильке выглядели на широкой стопе Любы неестественно, словно седло, надетое на корову.
Кожа по бокам была натянута до бледного оттенка, готовая вот-вот лопнуть.
Но самое ужасное было не в этом. — Стой, — тихо произнесла Тамара.
Люба остановилась, демонстративно закатив глаза и упрямо положив руки на бёдра. — Что значит «стой»?
Вот я приехала.
Где мои аплодисменты?
Игорь, ты оплатил такси?
Там полторы тысячи вышло, тариф повышенный.
Тамара подошла ближе, игнорируя вопрос.
Она внимательно смотрела на носки туфель.
Идеальный, блестящий лак на правом мыске был сбит.
Глубокая, уродливая царапина пересекала безупречную поверхность, обнажая тёмную кожу под ней.
Это была не просто царапина — это был шрам, который невозможно отполировать. — Повернись, — приказала Тамара. — Да что за цирк?! — взвизгнула Люба, но всё же сделала пируэт, едва не потеряв равновесие на слишком высоких для неё каблуках.
Тамара увидела подошвы.
Красная подошва — легендарный, фирменный знак, ради которого покупали эти туфли, — была стерта до серой трухи.
Люба явно не сидела в них в ресторане.
Она ходила по асфальту, по брусчатке, возможно, даже танцевала на шероховатом полу клуба.
Красный лак на подошве облез кусками, превратив произведение искусства в дешевый ширпотреб. — Ты их убила, — констатировала Тамара.
В её голосе не было ни дрожи, ни слёз.
Только сухая констатация факта, как у врача, объявляющего время смерти.
Игорь, заметив выражение лица жены, вскочил к сестре и посмотрел вниз.
Даже он, далекий от мира высокой моды, понял, что дело плохо.
Сбитый носок зиял бельмом на глазу. — Люб, ты что, в футбол ими играла? — прошептал он, чувствуя, как холодный пот катится по спине. — Я же просил бережно… — Ой, да бросьте! — фыркнула Люба, махнув рукой. — Зацепила бордюр, когда из машины выходила.
Темно было же!
Что за трагедию вы устраиваете?
Купите крем за сто гривен, замажете, и никто ничего не заметит.
Подумаешь, царапина.
На скорость это не влияет.
Она сделала шаг к зеркалу, чтобы поправить причёску, снова цокнув убитыми каблуками по плитке. — Это лак, Люба, — ледяным голосом произнесла Тамара. — Лаком не мажут кремом.
Лак невозможно восстановить.
А подошва?
Ты видела подошву?
Ты стерла её до самого основания. — Какая разница, что там снизу! — вспылила Люба, поворачиваясь к ним лицом.
Её начало трясти от возмущения. — Кто тебе под ноги смотрит?
Ходишь и ходишь!
Скажи спасибо, что вообще вернула!
Могла бы и оставить себе, как компенсашку за моральный ущерб!
Вы меня перед парнем опозорили своими звонками! — Снимай, — сказала Тамара. — Что? — Люба хлопнула ресницами. — Сними туфли.
Прямо сейчас.
Здесь и немедленно. — Ага, щас, — огрызнулась золовка. — Босиком домой не пойду.
И ноги у меня опухли, наклоняться больно.
Завтра отдам.
Или вон, дай мне свои тапки какие-нибудь.
Игорь метался между двумя женщинами, словно зверёк в клетке.
Он понимал, что ситуация вышла из-под контроля, и привычные приёмы «успокоить и замять» больше не работают. — Люб, сними, пожалуйста, — умолял он, хватая сестру за локоть. — Ты не понимаешь…
Она серьёзно.
Сними, я дам тебе кроссовки.
Свои.
Старые. — Игорь, ты дебил? — Люба вырвала руку. — Я в клубном платье и в мужских ужасных кроссовках?
Ты меня за клоунессу считаешь?
Ничего я снимать не буду, пока не вызовете мне такси обратно и не дадите нормальную обувь!
Тамара молча подошла к тумбочке.
Игорь с ужасом увидел, как её рука потянулась не к телефону и не к кошельку.
Она снова взяла нож.
Люба, заметив блеск лезвия, замолчала на полуслове.
Её рот округлился. — Э… ты чего?
Игорь, она больная у тебя? — Я сказала: сними, — повторила Тамара, делая шаг к золовке. — Или я помогу снять их.
Вместе с твоими ступнями.
Эти туфли больше тебе не принадлежат.
Они вообще никому не принадлежат, потому что ты превратила их в мусор.
Но это мой мусор. — Игорь! — взвизгнула Люба, пятясь к двери и едва не споткнувшись. — Убери её!
Вызови полицию!
Она меня зарежет! — Сними туфли, дура! — закричал Игорь, понимая, что Тамара не остановится. — Просто сними их!
Быстро!
Люба, наконец осознав серьёзность угрозы, начала судорожно снимать обувь.
Она не наклонялась и не расстёгивала ремешки.
Просто наступала одной ногой на пятку другой, грубо сдирая туфли, растягивая и без того повреждённую кожу. — Вот! — крикнула она, отшвырнув испорченную пару в сторону Тамары. — Подавитесь!
Жалкие тряпичники!
Вы трясётесь над своими вещами, как над святынями!
Да чтоб вы сдохли со своими туфлями!
Тамара пнула одну туфлю носком домашнего тапка, перевернув её подошвой вверх.
Зрелище было жалким.
Это не были «Лабутены».
Это были их останки. — Отлично, — сказала Тамара. — Туфли вернулись.
