Ольга наконец подняла на него взгляд.
Долго.
Внимательно.
Словно видела чужого человека. — Знаешь, Игорь… Полгода назад я бы отдала все, чтобы услышать эти слова.
Но сейчас… Она сняла с пальца обручальное кольцо.
Аккуратно положила его на стол.
Рядом с размокшим тюльпаном. — Сейчас у меня нет ничего, что я могла бы тебе сказать.
Ключи оставь на тумбочке.
Игорь вышел на лестничную площадку.
В подъезде стоял запах сырости и кошек.
Николай Иванович стоял у окна, глядя во двор.
Игорь вышел на лестничную площадку.
В подъезде стоял запах сырости и кошек.
Николай Иванович стоял у окна, глядя во двор. — Что, выгнали? — спросил он, не оборачиваясь. — Это не твое дело. — Верно.
Не твое.
Старик закашлялся — прерывисто и хрипло.
Достал платок, вытер губы.
На белой ткани остались красные пятна.
Старик закашлялся — прерывисто и хрипло.
Достал платок, вытер губы.
На белой ткани остались красные пятна. — Хочешь совет на прощание? — Нет. — Все равно скажу.
Не возвращайся.
Не звони.
Не пиши.
Дай ей наконец пожить спокойно.
Игорь молча прошел мимо.
Уже у выхода остановился.
Игорь молча прошел мимо.
Уже у выхода остановился. — А ты?
Зачем вернулся, если все равно умираешь?
Николай Иванович улыбнулся.
Криво, болезненно.
Николай Иванович улыбнулся.
Криво, болезненно. — Чтобы она запомнила: даже самые потерянные люди способны измениться.
Хотя бы в конце.
Дверь подъезда захлопнулась.
Тюльпаны остались лежать в раковине — никому не нужные, уже начавшие вянуть.
Ольга стояла у окна и наблюдала, как муж садится в машину.
Бывший муж.
Она попробовала это слово на вкус.
Ольга стояла у окна и наблюдала, как муж садится в машину.
Бывший муж.
Она попробовала это слово на вкус.
Горько.
Но терпимо.
На кухонном столе лежало кольцо.
Она возьмёт его завтра.
Отнесёт в ломбард.
Купит отцу тёплый плед — он всё время замерзает.
Три месяца.
Может, пять.
Хватит, чтобы научиться прощать.
