Телефон Игоря завибрировал на столе, словно пойманный шмель. — Да, мама…
Мама, пожалуйста, не плачь…
Ольга закатила глаза.
Она уже знала, как всё пойдёт дальше.
Скоро последует рассказ про давление, про «сердце, колющееся иголками» и про «обои, которые в могилу не унесёшь». — Ольга, возьми трубку, она хочет с тобой поговорить, — протянул смартфон Игорь, будто передавая гранату без чеки. — Алло, Раиса Петровна, добрый вечер, — с максимально бодрым тоном обратилась Ольга. — Как ваше самочувствие?
Давление держится?
Хорошо кушаете? — Ольгочка… — голос свекрови звучал из глубин мировых страданий. — Вот лежу и думаю.
Может, и не стоит мне этот ремонт делать.
Умру в этих обветшалых стенах, зато внучкам на Коблево останется денежка.
Наталья-то, бедняжка, совсем прозрачной стала, я вчера видела.
А Анечка… ну, кривые зубы — это даже шарм, у нас в роду все так были, и ничего, замуж выходили. «Ох, начинается тяжёлая артиллерия», — подумала Ольга, глядя на трещину на потолке. — Раиса Петровна, вы у нас всех переживёте, — ответила невестка железным голосом. — А зубы — это не шарм, а будущие счета гастроэнтеролога.
На ремонт сейчас у нас физически нет лишних средств.
Март — тяжёлый месяц, налоги, страховки… — Да я же не прошу всё сразу! — голос свекрови мгновенно окреп, траурные нотки сменились деловым напором. — Мне тут знакомый мастер из ЖЭКа сказал, что за сто тысяч он и коридор, и кухню сделает.
Обои «под шелк», новый линолеум, натяжные потолки.
Буду как королева.
А то придут люди на юбилей и спросят: «Раиса, а что это у тебя потолок как карта боевых действий?» А я скажу: «Это невестка моя, Ольга, так решила. Ей на Коблево важнее съездить, чем последний приют мужа облагородить». — Последний приют обычно на кладбище, — не выдержала Ольга. — А у вас — жилая площадь. — Вот видишь, Игорь! — трубка взвизгнула так, что звук был слышен даже в коридоре. — Она мне уже место на кладбище присматривает!
Змею на груди приютили!
Игорь испуганно выхватил телефон и убежал в туалет — единственное место в квартире, где можно было спокойно поговорить с министерством обороны в лице матери без свидетелей.
Следующая неделя превратилась в настоящий ад.
Игорь ходил угрюмее тучи, показательно ел сухие макароны без соуса («надо же экономить на мамин ремонт!») и постоянно вздыхал, глядя на шкаф Ольги, где в коробке из-под обуви лежали те самые желанные пачки.
Девочки тоже попали под раздачу.
Бабушка, заглянувшая «на минутку» с пакетом самых дешёвых сушек, которые ломают зубы не хуже кирпича, за чаем начала воспитательную работу. — Ох, внученьки, — причитала Раиса Петровна, театрально вытирая сухие глаза платочком. — Не поедете вы, видать, на солнышко.
Мать ваша каждую копейку под подушку прячет.
А я старая, мне много и не надо.
Кусок обоев да капельку внимания.
Но нет, гордыня — грех великий. — Бабуль, а у тебя ведь в серванте стоит ваза с деньгами, — простодушно сказала двенадцатилетняя Аня. — Ты сама говорила, что там отложено на чёрный день.
Март, серость… разве не чёрный день?
Раиса Петровна поперхнулась сушкой. — Ты, Анечка, ещё мала, чтобы старшим советы давать.
Те деньги трогать нельзя, это на… на торжественные проводы.
Чтобы всё было как у людей: автобус, столовая, венки с живыми цветами.
Не в целлофане же мне лежать, как сосиске в магазине!
Ольга, наблюдавшая эту сцену из дверного проёма, лишь усмехнулась.
