Рекламу можно отключить с подпиской Дзен Про — тогда она исчезнет из статей, видео и новостей.
— Ольга, ты так шуршишь этими купюрами, словно настоящий Клим, прямо уши закладывает! — произнёс Игорь, стоя в дверном проёме спальни, опершись плечом о косяк и скрестив руки на груди. — У мамы в прихожей обои с восьмидесятых годов, они уже почти сами отваливаются, будто хотят уйти из этой жизни.
А ты тут сидишь и пачки пересчитываешь.
Ольга Сидорова, которую в узких кругах родного НИИ и в широких кругах родительского чата знали просто как Ольгу, даже не повернула головы.
Она методично вносила цифры в потрёпанную тетрадь, где каждая колонка была вычурно расчерчена с точностью до миллиметра.
Март за окном не радовал: грязные сугробы постепенно таяли, превращаясь в слякоть, а цены на авиабилеты, наоборот, устремлялись к небесам, опережая здравый смысл и возможности рядового человека. — Игорь, эти деньги имеют своё имя, фамилию и отчество, — спокойно ответила Ольга, не отрываясь от калькулятора. — Вот эта пачка — это «Наталья Сергеевна на Коблево», а эта поменьше — «Елена Викторовна и её ортодонт».
Где ты тут видишь графу «Новые обои для Раисы Петровны»? — Ты черствый человек, Ольга, — вздохнул муж, заходя в комнату и усаживаясь на край кровати. — Мама вчера плакала.
Говорит, штукатурка сыплется в чай.
У неё скоро юбилей — семьдесят лет.
Она хочет пригласить гостей, а в её коридоре такой вид, будто там партизаны отбивались.
У тебя накоплено много, а ты жадничаешь на ремонт маме каких-то сто тысяч!
Ольга отложила ручку.
Ей было сорок пять, и она давно усвоила простую истину: если свекровь начинает рыдать из-за штукатурки, значит, она уже присмотрела не только обои, но и итальянскую плитку с позолотой в магазине.
Раиса Петровна была женщиной старой закалки, из тех, кто может устроить парад на Львове, не вставая с дивана, и заставить всех чувствовать вину за недостаточно блестящие пуговицы. — Штукатурка в чае — это дизайнерское решение, называется «лофт», — парировала Ольга. — Пусть скажет гостям, что это сахарная пудра.
Игорь, мы три года не были в отпуске.
Девочки бледные, словно поганки в сметане.
Аня скоро не сможет жевать из-за прикуса.
Какие сто тысяч?
Каждая гривна у меня расписана, словно роли в Большом театре. — Мама сказала, что ты жадина, — добавил Игорь, прибегая к запрещённому приёму. — Что ты на своих накоплениях сидишь, как на яйцах, а близкий человек живёт в разрухе.
Ольга глянула на мужа с лёгким прищуром.
Игорь был добрым человеком, но мягким, словно вчерашний батон.
Его легко было размягчить материнскими жалобами и слепить из него любую роль — от сочувствующего сына до справедливого обвинителя.
Он работал честно, но не слишком прибыльно, так что семейный бюджет держался на умении Ольги выжимать максимум из зарплаты и ещё чуть-чуть «на булавки». — Родной человек живёт в трёхкомнатной квартире в центре, — напомнила Ольга. — А мы вчетвером в двушке на окраине, где из окон видно лишь очередь в продуктовый и экзистенциальный кризис.
Если Раисе Петровне так уж приспичило, почему бы ей не открыть свои «похоронные» накопления?
Там, я уверена, хватит на ремонт Эрмитажа. — Ольга, как ты можешь! — Игорь театрально взмахнул руками. — Это же святое!
Это на чёрный день! — А ремонт в марте — это, что, светлый праздник Пасхи? — Ольга захлопнула тетрадь. — В общем, Игорька,
денег нет, но вы держитесь.
Лучше иди макароны проверь, кажется, они уже прикипели к кастрюле, в отличие от твоей совести.
***
Вечер прошёл в атмосфере лёгкой партизанской войны.
Девочки, Наталья и Аня, сидели в своей комнате, обсуждая, удастся ли им наконец-то полететь «туда, где пальмы и не нужно носить колготки под джинсами».
Ольга на кухне яростно терла сковородку, представляя лицо Раисы Петровны, когда та узнает об отказе.
Звонок прозвучал в восемь вечера.
Телефон Игоря завибрировал на столе, словно пойманный шмель.
— Да, мама…
— Да, обсудили…
