Инна встала. Она прошла по комнате, перешагивая через пакеты, как через мусорные кучи. Остановилась напротив мужа, глядя на него сверху вниз.
— Ты сейчас пытаешься перевернуть ситуацию так, будто я — жадная мещанка, а твоя сестра — жертва обстоятельств? — спросила она тихо. — Она залезла в мою спальню. Она открыла ящик, о существовании которого гостям знать не положено. Она нашла карту под документами. Она знала пин-код. Кстати, откуда она знала пин-код, Вадим?
Вадим напрягся. Он начал вертеть в руках блестящее платье, избегая зрительного контакта. В воздухе запахло не просто скандалом, а чем-то более тяжелым, гнилым.
— Ну… может, подсмотрела, когда мы в супермаркете были, — пробормотал он неуверенно. — У неё память хорошая. Визуальная.
— Не ври мне, — отрезала Инна. — Картой я расплачиваюсь телефоном. Пластик лежит дома на случай поездок за границу или крупных покупок наличными через банкомат. Я не доставала этот кусок пластика полгода. Откуда у Светланы пин-код?
Вадим швырнул платье обратно в пакет. Его лицо покраснело, на лбу выступила вена. Он перешел в атаку — лучшую защиту для тех, кто пойман за руку.
— Да какая разница, откуда?! — рявкнул он, вскакивая с дивана. — Может, я сказал! Может, она сама догадалась, у тебя же везде одни и те же четыре цифры, год рождения твоей ненаглядной бабушки! Суть не в этом! Суть в том, что ты устроила истерику из-за резаной бумаги! Ты выставила родного человека за дверь, заставила её тащить эти баулы обратно, унизила перед консьержкой! Света там внизу сидит и боится подняться, потому что ты ведешь себя как гестаповец!
Инна смотрела на мужа и видела не мужчину, с которым прожила пять лет, а капризного подростка, покрывающего другого, еще более наглого подростка.
— Я не унизила её, — медленно произнесла она. — Я просто пресекла преступление. И сейчас, Вадим, ты очень сильно рискуешь. Потому что вместо того, чтобы извиниться и спросить, как мы будем гасить этот долг перед банком, ты пытаешься сделать меня виноватой. Эти вещи, — она обвела рукой комнату, — останутся здесь. Завтра я сдам всё, что можно сдать. А то, что сдать нельзя — белье, косметику, вскрытые духи — я удержу из твоей зарплаты. И мне плевать, как ты будешь крутиться.
— Ты не посмеешь, — прошипел Вадим, делая шаг к ней. — Это вещи Светланы. Она их выбирала, она их мерила. Она уже настроилась, что пойдет в этом на свидание. Ты не имеешь права отнимать у человека радость из-за своей мелочности.
— Радость за чужой счет называется паразитизмом, — холодно парировала Инна. — И судя по всему, в вашей семье это наследственное заболевание.
Она развернулась и пошла к выходу из гостиной. Разговор только начинался, и она знала, что самое интересное — признание в соучастии — еще впереди. Но сейчас ей нужно было убрать сумку с документами в сейф. Потому что доверия в этом доме больше не существовало.
—
Инна вернулась в гостиную, рассчитывая увидеть хотя бы тень раскаяния. Но вместо этого застала картину, достойную обложки журнала о красивой жизни, правда, с легким налетом сюрреализма. Вадим сидел на полу, скрестив ноги, и с видом знатока поглаживал ворс бежевого пальто, которое он извлек из огромного кофра.
Он выглядел умиротворенным, словно ребенок, добравшийся до новогодних подарков раньше времени. В воздухе висел тяжелый, приторный аромат дорогих духов — один из флаконов, видимо, дал течь или был щедро опробован прямо на обивке дивана.
— Ты только посмотри на эту выделку, Инна, — произнес он, не оборачиваясь, продолжая перебирать пальцами мягкую ткань. — Это же чистый кашемир. Италия. Света всегда умела находить вещи, которые выглядят на миллион. У девки абсолютный слух на стиль, этого не отнять. Не то что твои вечные серые пиджаки, в которых ты похожа на сотрудницу налоговой в депрессии.
Инна остановилась в проеме, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Ей казалось, что она попала в зазеркалье. Вместо того чтобы собирать вещи и извиняться, её муж проводил модный приговор, где в роли обвиняемого выступала она сама.
