Я перестала мысленно перебирать список покупок и забыла о неоконченном отчете для работы. Вместо этого я почувствовала, как пульс тяжело забился у висков. Он отстранился, и я увидела, как его лоб прорезала глубокая складка.
За маской я не видел губ, но выражение его глаз — настороженных, почти испуганных — заставило моё сердце пропустить удар. Это был не привычный нейтральный взгляд профессионала. Это была растерянность. Или даже что-то худшее.
— Кто вас наблюдал до этого? — повторил он вопрос, но теперь его голос звучал глуше.
Я сглотнула.
— Муж. Дмитрий Сергеевич. Он тоже гинеколог.
Алексей Сергеевич замер. Он медленно, почти демонстративно снял перчатки, бросил их в металлическое ведро для отходов, и сухой звук этого движения заставил меня вздрогнуть. Он подошел к столу, не глядя на меня, и что-то открыл в компьютере. Я осталась сидеть на кушетке, прикрытая бумажной простыней, чувствуя, как по спине растекается липкий холод.
— Людмила, — наконец сказал он, впервые обратившись ко мне по имени, и его голос стал жестче, — нам нужно срочно сделать несколько анализов. Прямо сейчас. То, что я вижу… этого здесь быть не должно.
Воздух вокруг меня стал тяжёлым. Я села ровнее, сжимая край простыни.
— Что это значит? — спросила я, и мой собственный голос показался мне чужим, слишком резким.
Он избегал прямого ответа. Нажал кнопку селектора, вызывая медсестру, и открыл крышку ультразвукового аппарата. Его руки двигались быстро, но я заметила, как напряжены его плечи, как плотно сжата челюсть.
— Мы сделаем трансвагинальное УЗИ, — сказал он ровным, почти безжизненным тоном, будто пытался сохранить видимость рутины. — Мне нужно кое-что подтвердить.
Дверь открылась, вошла медсестра, пожилая женщина с усталым лицом. Холодный гель коснулся моей кожи. На экране заплясали серые размытые тени — формы, которые имели смысл только для обученного глаза. Я видела лишь хаотичные сгустки серого и белого.
Но я видела лицо Алексея Сергеевича. Оно резко изменилось, словно он пересёк некую невидимую черту. Его взгляд прикипел к определенной точке на снимке. Глаза расширились за стеклами очков, а пальцы замерли на датчике аппарата.
— Господи… — выдохнул он одними губами.
— Что там? — голос дрогнул, и к горлу подступила тошнота.
Он глубоко вздохнул и медленно повернулся ко мне. В его глазах больше не было застенчивой доброты. Там была такая серьёзность, что у меня перехватило дыхание.
— Людмила, здесь есть следы хирургического вмешательства. Такого, которого, согласно вашей карте, у вас никогда не было. А процедура, следы которой я вижу… — он замолчал, подбирая слова, и каждое из них падало, как камень в ледяную воду, — она никогда не проводится без четкого, документально подтвержденного согласия пациента. И уж точно не в условиях частной клиники без веских медицинских показаний.
Я не поняла смысла его слов сразу. Мозг отказывался обрабатывать информацию, защищаясь. Хирургическое вмешательство? Какое? У меня не было операций. Только роды три года назад, и то естественные.
— Вы ошибаетесь, — мой голос прозвучал глухо. — У меня ничего не болело. Дима… Дмитрий Сергеевич всегда говорил, что у меня всё в порядке.
Алексей Сергеевич медленно снял очки, протер их, и этот жест показался мне попыткой выиграть время.
