Андрей взлетел на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Дрожащими руками он вогнал ключ в замок. Дверь открылась почти бесшумно — он сам смазывал петли месяц назад.
Из глубины квартиры доносились шаркающие звуки и тихое, мелодичное мурлыканье. Светлана Сергеевна напевала какую-то старинную колыбельную.
Он прошел по коридору, не разуваясь. Грязь с уличных ботинок оставалась на светлом ламинате, но это уже не имело значения. Его мир рушился, и несколько грязных следов на полу были ничтожной мелочью по сравнению с тем хаосом, что творился в его душе.
Кухня встретила его сюрреалистичным пейзажем. Посреди идеально белого керамогранита, который Вера драила вчера до полуночи, расплывалась лужа из кофейной гущи и прокисшего супа. Картофельные очистки, словно серпантин, украшали ножки стульев.
А сверху, покрывая всё это безобразие тонким слоем, лежала мука. Белая, пушистая мука высшего сорта, смешанная с осколками разбитой тарелки, которую Вера купила в их свадебное путешествие.
Светлана Сергеевна стояла спиной к входу, поправляя сбившийся коврик так, чтобы он лежал максимально криво и неряшливо. Она даже не заметила его присутствия, настолько была поглощена своим «творчеством».
— Мама, — тихо произнес Андрей. Его голос был чужим, хриплым.
Она вздрогнула, но не обернулась резко. Светлана Сергеевна медленно выпрямилась, отряхнула руки, создавая очередное облачко мучной пыли, и повернулась к сыну. На её лице, всегда таком благородном и спокойном, не было ни страха, ни стыда. Только легкая досада, как у режиссёра, которому помешали во время генеральной репетиции, и едва уловимая тень торжества.
— Андрей? — её бровь удивленно изогнулась. — Ты же уехал. Забыл что-то?
Она стояла посреди помойки, которую сама же и создала, в своем безупречном кашемировом кардигане, и смотрела на него так, словно это он ворвался к ней в спальню без стука, нарушив её покой.
Андрей сделал шаг вперед. Под подошвой хрустнула яичная скорлупа. Этот звук — сухой, ломкий треск — стал последней каплей, переполнившей чашу его терпения.
— Что ты делаешь? — спросил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в висках начинает пульсировать ярость. — Зачем?
Светлана Сергеевна вздохнула, словно объясняла неразумному ребенку, почему нельзя есть конфеты перед обедом. Она аккуратно переступила через лужицу пролитого кефира, словно это было нечто само собой разумеющееся.
— Я навожу порядок, сынок. Точнее, привожу квартиру в соответствие с реальностью. Ты же знаешь, Вера не успевает… Я просто хотела немного помочь тебе увидеть правду. Открыть глаза на то, с кем ты живешь.
— Правду?! — Андрей задохнулся. Он обвел рукой разгромленную кухню. — Вот это — правда? Ты называешь это правдой? Пять лет, мама! Пять лет я думал, что живу со свиньей! Я думал, что у моей жены деменция или лень в терминальной стадии! Я приходил домой и видел этот ад. А это была ты? Все это время — это была ты?
Он вспомнил тот случай месяц назад. Они собирались на юбилей к его начальнику. Вера погладила ему рубашку и повесила на спинку стула. Когда он вышел из душа, на рубашке было пятно от губной помады.
