— Ты специально рассыпала муку на кухне и разбросала вещи перед моим приходом, чтобы сказать, что Вера — грязнуля?! Я вернулся раньше и видел, как ты это делала через окно! Ты годами врала мне, что моя жена не следит за домом! Я думал, она ленивая, а это ты устраивала свинарник! Вон отсюда! Больше ты не получишь ключи от моей квартиры! — кричал Андрей на мать, и его голос, сорвавшийся на хриплый фальцет, эхом отражался от идеально гладкой кафельной плитки, которая еще час назад сияла чистотой.
За десять минут до этого Андрей стоял у своего подъезда, чувствуя, как холодный осенний ветер забирается под воротник пальто. Он забыл папку с договорами — ту самую, бордовую, от которой зависела сделка всей его жизни.
Чертыхаясь, он развернул машину на полпути к офису и рванул обратно, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. Он думал лишь о том, успеет ли до начала совещания, и совершенно не планировал становиться зрителем в театре абсурда, разыгрывающемся в его собственной квартире.
Квартира находилась на втором этаже. Подходя к домофону, Андрей привычно поднял голову, чтобы проверить окна.
Свет на кухне горел ярко, хотя Вера ушла на работу еще в семь утра, а сам он вышел полчаса назад. В ярко освещенном прямоугольнике окна, не зашторенном тюлем, отчетливо виднелась фигура. Это была его мать, Светлана Сергеевна.
Она двигалась с какой-то пугающей, механической ритмичностью. Андрей замер, не донеся магнитный ключ до считывателя. Мать держала в руках мусорное ведро — то самое, стальное, с педалью, которое они с Верой купили на распродаже в прошлом месяце.
Она не меняла пакет. Она перевернула ведро над серединой кухни и энергично трясла им, разбрасывая содержимое по полу. Затем, словно этого было мало, она схватила со столешницы бумажный пакет и широким жестом сеятеля разбросала белое облако. Это была мука. Мука, которую Вера купила для выпечки пирога к его дню рождения.
Андрей моргнул, надеясь, что это галлюцинация от недосыпа. Но фигура в окне продолжала своё дело: она пнула ногой упавшую коробку из-под сока, загоняя её под стол, чтобы та выглядела «случайно» забытой.
Затем она схватила с полки банку с вареньем, открыла её и вылила липкое содержимое на только что вымытую столешницу, размазав его по поверхности.
В груди Андрея что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось его уважение, его доверие, его спокойствие последние пять лет. Он вспомнил прошлый вечер.
Он вспомнил, как орал на Веру из-за жирных пятен на новом диване, которых утром там не было. Вера плакала, клялась, что убирала, а он называл её лгуньей. Он называл её неряхой. Он вспомнил, как она, с покрасневшими от слез глазами, пыталась оттереть пятна, а он, стоя над ней, холодно произнес: «Бесполезно. Это уже въелось. Как и твоя неаккуратность».
