Только что вы открыли дверь.
Когда ассистентка позвонила на часы, я вдруг испугался, что волшебство момента исчезнет.
Немного переиграл. — А записка? — Тамара по-прежнему держалась, хотя сердце уже начало биться ровнее. — «Мама»?
Почему вы это написали?
Сергей внезапно перестал улыбаться.
Его лицо изменилось, маска уверенного мастера сошла, и в глазах отразилась настоящая, неподдельная боль. — Записка… настоящая.
Моя мама умерла год назад.
В этот самый день.
Вы так на неё похожи, Тамара Сергеевна.
И глазами, и этой строгой, но ненавязчивой добротой.
И борщ у вас такой же — с чесноком, наваристый, как в детстве.
Я растрогался.
Написал записку, хотел оставить как знак благодарности, как символ…
Но потом меня охватила паника, я действительно поверил, что за мной гонятся.
Простите меня, дурака.
Тамара медленно опустила трубку пылесоса.
Щелкнул замок, зазвенела цепочка.
Дверь распахнулась, впуская странную компанию в прихожую.
Она молча повернулась и направилась на кухню.
Вся процессия — эксцентричный режиссер, актер в потрёпанной одежде, злая ассистентка и избитые амбалы — последовали за ней.
Тамара открыла морозильник, вытащила пакеты с укропом и с трудом достала синюю, каменную курицу.
Из гузки птицы предательски, насмешливо торчал золотой уголок. — Вот, — с глухим стуком положила она «заминированную» курицу на стол. — Забирайте ваш общак.
Обезврежено.
Режиссер Виктор Иванович подошёл к столу, провёл пальцем по ледяной курице, затем поцарапал ногтем слиток. — Великолепно… — прошептал он, глядя на композицию. — Просто великолепно.
Какой символизм!
Золото внутри курицы!
Жизнь и смерть!
Сергей Михайлович взял курицу.
Пытался вытащить слиток, но тот прочно примерз, слившись с птицей воедино. — Свинец, — объяснил он, виновато глядя на Тамару. — Покрашен золотой краской из баллончика.
Но весит, зараза, как настоящий.
Реквизиторы вложили душу, старались для крупного плана. — Свинец… — Тамара без сил опустилась на стул.
Ноги подкосились.
Давление начало спадать, уступая место дикой, опустошающей усталости. — А я его в муку…
В унитаз…
Думала — всё, конец, тюрьма, нары.
Внезапно режиссер хлопнул в ладоши так громко, что все вздрогнули, и ассистентка уронила рацию. — Сергей!
Вот!
Ты видел?!
Он подскочил к Тамаре, заглядывая ей в глаза, словно безумный ученый, обнаруживший новый штамм вируса. — Вот эта эмоция!
Страх, который превращается в бешеную решимость! «Живым не сдамся»!
Это чистая правда характера!
Никакой фальши!
Он резко повернулся к ассистентке: — Ирина, звони сценаристам.
Переписываем финал четвертой серии. — Виктор Иванович, вы что? — простонала Ирина. — У нас же утвержденный бюджет! — Молчать! — рявкнул режиссер, входя в азарт. — Женщина!
У вас есть фактура!
У вас органика!
Нам как раз нужна актриса на роль матери мафиозного главаря.
Эпизод, где она прячет бриллианты в квашеную капусту.
Мы искали актрису неделю, все какие-то… пластиковые, гламурные.
А вы!
Вы же заминировали курицу золотом!
Это находка!
Тамара посмотрела на него, как на сумасшедшего, сбежавшего из клиники. — Вы в своём уме?
Какая мафия?
Я собиралась на пенсию, рассаду перцев сажать.
Какие съёмки? — Гонорар настоящий, — вдруг тихо произнёс Сергей, положив руку ей на плечо.
Тёплую, живую руку, от которой теперь пахло только хорошим мылом. — Не свинцовый.
И… мне было бы приятно с вами поработать, «мама».
Пожалуйста.
Он смотрел на неё с такой надеждой и детской просьбой, что Тамара вспомнила того замёрзшего бродягу, который ел её суп.
В этом лощеном, успешном народном артисте ещё жил маленький недолюбленный мальчик, тоскующий по материнскому теплу.
Тамара вздохнула.
Оглядела разгромленную кухню, рассыпанную по полу муку и пылесос, валяющийся в коридоре, словно павший воин. — Ладно, — махнула она рукой. — Шут с вами.
Но с одним условием. — Любым! — воскликнул режиссер, уже предвкушая шедевр. — Хотите личный трейлер?
Кофемашину?
Массаж ног? — В следующей сцене мафия должна есть пельмени, — уверенно сказала Тамара. — У меня как раз в морозилке три килограмма самолепных пропадают, места нет из-за вашей золотой курицы.
И чтобы ели с аппетитом!
Не люблю, когда еду переводят. — Сделаем! — гаркнул режиссер. — Ирина, контракт!
Гримёры, сюда!
Через час они сидели на той же кухне.
Сергей доедал вторую тарелку пельменей, щедро политых сметаной.
Режиссер что-то записывал в блокноте, сидя на подоконнике и болтая ногой.
А Тамара, подписывая договор дрожащей от волнения рукой, думала о том, что старость перестаёт быть тягостной и скучной, когда в твоём унитазе лежит свинец, а в душе — странное, тёплое ощущение, что ты кому-то очень нужна.
И пусть даже это всего лишь кино, но суп и пельмени были настоящими.
А значит, жизнь продолжается, и роль у неё теперь новая — главная. «Коблево!
Мотор!
Ешьте пельмени, черт побери, с душой, как в последний раз!» — заорал режиссер, и Тамара впервые за десять лет рассмеялась звонко и молодо.
