Снег в тот вечер не тихо опускался, а словно с силой бросался в окна ледяными крупинками, будто сверху в порыве злости посыпали соль.
Ветер завывал в вентиляционных отверстиях, напоминая голодного зверя, отчего дребезжали старые оконные рамы.
Тамара Сергеевна, крепче замотав пуховую шаль, всматривалась сквозь морозные узоры на сугроб у входа в подъезд.
Фонарь мигал, вырывая из темноты сгорбленную фигуру, которая дрожала так сильно, что это было заметно даже с третьего этажа.
Размышлений не возникало, как не было и страха — возраст давно сменил его на фатализм.
Сердце Тамары служило не для перекачивания крови, а для бесконечной, временами губительной жалости.
Она спустилась вниз, гремя ключами, и открыла тяжелую железную дверь.
В лицо ударил поток морозного пара. — Эй, служивый! — громко сказала она, перекрывая вой метели. — Замерзнешь насмерть.
Заходи, нечего тут сугробы отталкивать.
У меня суп горячий, вчерашний, самый вкусный.
Человек содрогнулся всем телом, поднял голову.
Лицо скрывал капюшон и клочковатая борода, похожая на старую паклю.
Он робко вошел в тепло подъезда, будто ожидая подвоха или удара.
В прихожей при тусклом свете лампочки он выглядел еще более жалким.
Куртка висела лохмотьями, из дыр торчал синтепон, штаны держались на честном слове и куске веревки.
Тамара Сергеевна невольно принюхалась, ожидая запах перегара и немытого тела, характерного для местных бродяг.
Но аромат был непривычным.
Он напоминал старую театральную пыль, сухое дерево гримерки и тяжелый, пыльный бархат кулис.
Так пахнет древний сундук, который не открывали десятилетиями. — Спасибо… — голос был хриплым, сорванным, но интонации удивительно мягкие. — Вы… вы просто спасли меня.
Я думал, что это конец. — Раздевайся, чего стоишь.
Вот тапки покойного мужа, надевай.
На кухне он ел так, будто хотел насытиться на всю оставшуюся жизнь.
Ложка звенела о края фаянсовой тарелки, выбивая дробь голода.
Он жадно грыз черный хлеб, натирая корку чесноком, а по лбу катился пот.
Но Тамара, сидя на табуретке и наблюдая за ним, заметила деталь, которая бросилась в глаза.
Он держал алюминиевую ложку очень изящно — слегка отставив локоть, аккуратно поднося к губам, не хлюпая, словно не на кухне в «хрущевке», а на приеме в посольстве. — Добавку хотите? — спросила она, когда тарелка опустела. — Если позволите, сударыня, — он поднял на нее глаза.
Взгляд был ясный, цепкий, умный.
Совершенно не мутный взгляд человека, опустившегося на самое дно.
Вдруг из-под лохмотьев послышалось глухое, но настойчивое вибрирование.
Звук казался чужеродным.
Гость вздрогнул, словно ударило током, чуть не опрокинув полную тарелку со второй порцией.
Он судорожно полез под грязный, засаленный манжет, и Тамара успела заметить хищный блеск дорогого металла и светящийся циферблат.
Умные часы последней модели на руке бродяги? — Нашли! — выдохнул он, бледнея под слоем грязи (или грима?). — Сигнал сработал!
Мне нельзя… нельзя, чтобы они нашли меня здесь! — Кто, милок?
Полиция?
Коллекторы? — Хуже!
Гораздо хуже!
Спасибо за хлеб-соль, вы святая женщина!
Он вскочил, опрокинув стул с грохотом, который, казалось, разбудил всех соседей.
Метнулся в коридор, запутываясь в собственных ногах и половиках.
Хлопнула входная дверь, впуская порцию ледяного воздуха и снежной пыли в квартиру.
Тамара Сергеевна осталась сидеть, глядя на недоеденный суп. — Ну и дела, — пробормотала она, крестясь. — Белая горячка, не иначе.
Или шпион какой.
Она тяжело вздохнула и направилась запирать дверь на ночной засов.
В коридоре, у батареи, где гость разувался, стоял рюкзак.
Грязный, брезентовый мешок, пятнами покрытый чем-то бурым, похожим на мазут или засохшую кровь. — Забыл! — всплеснула руками Тамара. — Эй!
Она выбежала на лестничную площадку, но шахта лифта уже гудела, унося беглеца вниз.
Тишина в подъезде стала плотной, ватной, давящей.
С трудом, кряхтя от усилий, она затащила находку на кухню.
Рюкзак весил, словно мешок с цементом, не меньше десяти килограммов. — Кирпичи он там таскает, что ли?
Или украденные инструменты? — пробормотала она, с опаской ставя ношу на стол.
Столешница жалобно заскрипела под тяжестью.
Любопытство боролось с осторожностью и брезгливостью.
А вдруг там документы?
Паспорт?
Нужно знать, кому вернуть, если придет участковый.
Тамара потянула за «собачку» молнии.
Замок сопротивлялся, заедал, но в конце концов разошелся с неприятным звуком рвущейся ткани.
Внутри оказалась промасленная ветошь с запахом машинного масла.
Тамара аккуратно, двумя пальцами, отогнула край тряпки.
Желтый, жирный, маслянистый блеск ударил в глаза, на мгновение ослепив.
На столе, при свете кухонной лампы, лежал слиток.
Тяжелый, грубый брусок с выбитыми цифрами, пробой и клеймом банка.
Она, не веря глазам, дрожащими руками развернула ветошь дальше.
Два.
Три.
Шесть слитков.
Идеально ровных, пугающе холодных.
Поверх золота лежал помятый листок, вырванный из клетчатого блокнота.
Корявым, прыгающим почерком было быстро написано: «Спасибо, мама.
Ты единственная, кто меня не прогнал.
Это тебе на жизнь».
Тамара Сергеевна медленно, очень медленно, держась за край стола, опустилась на табурет.
Ноги стали ватными и отказались удерживать тело.
В ушах зашумело, словно в трансформаторной будке под нагрузкой.
Кровь ударила в виски тяжелым молотом. — Золото… — прошептала она пересохшими губами, чувствуя, как пальцы начинают холодеть. — Настоящее.
Мысли стремительно метались в голове, сталкиваясь друг с другом, словно испуганные тараканы при включенном свете.
Откуда у бродяги золото?
