В субботу с утра я закинула бельё в машинку и отправилась на кухню готовить овсянку. За стеклом стоял тусклый мартовский день, всё вокруг казалось серым и мокрым, зато на кухне было уютно от мягкого жёлтого света. Андрей ещё досыпал, а Илья в своей комнате уже давно смотрел мультфильмы.
Я стояла у плиты и медленно водила ложкой по каше, когда в прихожей раздался звонок. Три быстрых, коротких сигнала подряд. Так звонила только Татьяна Павловна. Я машинально вытерла ладони полотенцем и пошла к двери.
Она переступила порог без приветствия, будто вошла не в нашу квартиру, а к себе домой, и сразу принялась развязывать шарф. От неё тянуло холодным уличным воздухом и сладковатыми цветочными духами, которыми она пользовалась по выходным и праздникам. За семь лет этот запах у меня уже прочно связался с внутренней тревогой.
— Илюшенька уже проснулся? — спросила она, оглядывая прихожую.
— Да, давно не спит. Мультики смотрит, — ответила я и заставила себя улыбнуться.
— Я ненадолго. Просто шла мимо, решила заглянуть.
Мимо она «шла» каждую субботу без исключения. Я взяла у неё пальто и повесила на крючок возле двери. В квартире было тепло, но, сняв верхнюю одежду, Татьяна Павловна всё равно осталась в кофте. Раздеваться по-настоящему у нас она почему-то почти никогда не спешила.
Я вернулась на кухню, чтобы выключить плиту. Овсянка уже дошла. Я налила себе чаю и выглянула в коридор, прислушиваясь.
Голос свекрови доносился из ванной. С внуком она разговаривала мягко, тягуче, почти напевно. Но стоило ей обратиться ко мне, интонация сразу становилась колкой, как внезапная пощёчина.
— Ирина, на какой программе ты стираешь?
Я поставила кружку на стол и пошла к ванной. Татьяна Павловна стояла перед открытой стиральной машиной, держа в руках рубашку Андрея. Мокрую рубашку, которую она только что вытащила из барабана. С ткани на плитку падали тяжёлые капли.
— Хлопок, сорок градусов, — сказала я.
— Сорок? Надо было тридцать ставить. Ты ярлыки вообще смотришь?
— Смотрю. Там указано, что сорок можно.
— Можно — не значит нужно. Это уже почти предел. Сядет вещь. Я всегда стирала на тридцати.
Я промолчала. Мне было тридцать два, я работала, планировала семейные расходы и прекрасно представляла, сколько стоит новая рубашка. Разницу между тридцатью и сорока градусами я не считала трагедией. Зато хорошо знала другое: стоит сейчас возразить — и начнётся длинная проповедь о том, как раньше стирали руками в тазу, и всё почему-то было идеально чистым.
Тем временем Татьяна Павловна уже закрыла дверь ванной. Через секунду послышался шум воды. Она набирала таз. У нас был обычный пластиковый, синий; я обычно замачивала в нём шторы. Он стоял под ванной, а теперь свекровь его вытащила и пустила струю.
Я ещё несколько минут оставалась в коридоре и слушала, как она вручную полощет бельё. Рубашки моего мужа. Те самые рубашки, которые я сама купила три недели назад в торговом центре, долго выбирая оттенок, чтобы он подходил к его глазам. А теперь их перестирывала его мать, словно после меня всё нужно было срочно спасать.
Я заставила себя отойти. Вернулась на кухню, села за стол и взяла кружку. Чай за это время остыл и стал неприятно тёплым, как вода из крана. Я смотрела в стену и пыталась разложить всё по полочкам.
Женщина, которая одна подняла сына. Женщина без высокой зарплаты, живущая на окраине в старой пятиэтажке. Она не могла дать Андрею денег, не могла регулярно сидеть с внуком, потому что после смен в магазине сама едва держалась на ногах. И, возможно, единственной областью, где она ещё могла доказать свою нужность, оставалась стирка.
Но жалеть её мне не хотелось. И, честно говоря, я не жалела. Потому что когда человек приходит в чужой дом и начинает распоряжаться, это редко бывает просто желанием помочь. Чаще за этим стоит другое — попытка удержать за собой место главной женщины в жизни собственного сына.
Минут через тридцать проснулся Андрей. Он появился на кухне сонный, в старых спортивных штанах, зевнул и потянулся к кружке.
— Ты чего такая сидишь? — спросил он.
— Размышляю.
— О чём?
— О том, как твоя мама сейчас в ванной перестирывает твои рубашки.
Он застыл с чайником в руке и посмотрел в сторону коридора, будто только в этот момент услышал плеск воды.
— В смысле? Прямо сейчас?
— Именно.
— Ирина, ну ты это… не принимай близко. Она же по-доброму.
— Андрей, она только что сказала мне, что я не умею стирать. Без намёков, прямым текстом.
— Да не со зла она. Просто привыкла, чтобы всё было по её правилам.
— А то, что она достала мокрые вещи из машинки и теперь полощет их в тазу, — это тоже по-доброму? Это уважение к моему труду?
Андрей налил себе чай и надолго замолчал. Он медленно размешивал сахар, глядя в кружку так сосредоточенно, будто от количества кругов, которые сделает ложка, зависело, рассосётся ли вся эта история сама собой.