В кармане телефона зазвучал вибрационный сигнал.
Появилось сообщение от свекрови: «Тамара, не стоит горячиться.
Мы же всё делаем из лучших побуждений.
Для вашего же блага стараемся».
Тамара взглянула на экран.
Затем медленно, очень неспешно удалила это сообщение.
После этого направилась вниз по лестнице.
Не вызвала лифт.
Шаг за шагом.
Подсчитывая ступеньки.
Чтобы не дать слезам появиться прямо здесь.
Тамара очнулась от собственного всхлипа.
Комната матери оставалась прежней: старинный платяной шкаф с зеркалом в резной раме, аромат лаванды от саше в ящиках, тонкое одеяло, которым бабушка укрывала её в детстве.
За окном только начинало светлеть.
Часы показывали без четверти семь.
Она лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, в какой момент всё пошло не так.
Вчера вечером, когда она пришла, мать не стала задавать лишних вопросов.
Просто открыла дверь, обняла, проводила на кухню, поставила чайник.
Общение свелось к нескольким словам: – Поссорились? – Да. – Надолго? – Не знаю. – Ладно.
Спи пока.
Утром разберёмся.
И всё.
Без упрёков и «я же говорила».
Только тёплая грелка под боком и тишина, в которой наконец можно было дышать.
Теперь, лежа в этой тишине, Тамара ощущала, как внутри постепенно тает ком, сжимавший грудь всю ночь.
Но вместе с этим приходило и другое – ясность.
Холодная, непреклонная.
Она взяла телефон с прикроватной тумбочки.
Экран засветился: семь пропущенных звонков от Алексея, три от свекрови, одно голосовое сообщение от сестры.
Тамара открыла переписку.
Алексей писал коротко, почти формально: «Вернись, пожалуйста.
Поговорим спокойно» «Я не хотел так говорить.
Просто сорвался» «Тамар, я люблю тебя.
Не молчи» Последнее пришло в 3:14 ночи: «Я не сплю.
Если увидишь – напиши хоть что-нибудь» Свекровь, как обычно, начала с безобидного: «Тамара, доброе утро!
Надеюсь, ты уже остыла.
Мы с Алексеем вчера долго разговаривали.
Он очень переживает.
Давай не будем разрушать семью из-за эмоций» Тамара прочитала это дважды.
Затем удалила весь чат.
Она поднялась, подошла к окну, отодвинула тюль.
Улица ещё была пуста.
Только дворник в оранжевой жилетке медленно шел вдоль бордюра, сметая влажные листья.
В кухне уже горел свет.
Мать стояла у плиты в старом халате с ромашками. – Доброе утро, соня, – произнесла она, не оборачиваясь. – Садись.
Сейчас яичница будет.
Тамара уселась за стол.
Руки сами потянулись к солонке – привычка, которая была с ней уже десять лет. – Мам, – тихо начала она, – он хочет, чтобы я переписала квартиру на нас двоих.
То есть на него тоже.
Мать поставила перед ней тарелку.
Яичница шипела, желток дрожал. – И что ты сказала? – Это моё.
Родители подарили.
Я не хочу.
Мать села напротив.
Взяла кружку с чаем.
Долго молчала. – А он что? – Говорит, что боится.
Если мы разведёмся – останется ни с чем.
Мать подняла брови. – То есть он уже мысленно развёлся?
Тамара кивнула.
Горло сжалось. – И ещё… это не его идея.
Его мама настаивает.
Говорит, что в наше время так нельзя поступать.
Что потом будет поздно.
Мать отставила кружку. – Знаешь, Тамар… когда твой отец умер, мне было тридцать девять.
У меня была ты, трёхкомнатная квартира, которую мы с ним вместе выкупали у тёти, и сберкнижка с небольшими сбережениями.
И я помню, как его сестра через неделю после похорон пришла и сказала: «Надо бы всё поделить».
В тот момент я впервые поняла, что для некоторых горе – повод считать деньги.
Она замолчала. – Я её выгнала.
Не красиво, не культурно.
Просто сказала: «Уходи.
И больше никогда не возвращайся».
И она ушла.
А потом ещё три года судилась.
Проиграла всё.
Тамара смотрела на мать.
Видела мелкие морщинки у глаз, седые пряди, которые та упрямо красила в каштановый. – Ты никогда не рассказывала мне об этом. – Зачем?
Чтобы я боялась?
Чтобы каждый раз, когда любишь, думала: а вдруг?
Нет уж.
Я хотела, чтобы ты верила – можно любить и не бояться.
Мать встала, подошла к буфету, достала старую жестяную коробку из-под печенья. – Вот.
Здесь все документы по той квартире.
Дарственная, выписка из ЕГРН, квитанции по налогам.
Я нашла их вчера вечером, пока ты спала.
Тамара взяла коробку.
Пальцы дрожали. – Мам… я не хочу ссориться.
Я не хочу войны. – А я и не предлагаю войну, – мягко ответила мать. – Я хочу, чтобы ты защитила то, что принадлежит тебе.
Потому что, если сейчас уступишь – потом будет только хуже.
Он почувствует, что может.
А его мама поймёт, что может ещё больше.
Тамара открыла коробку.
На самом верху лежал лист дарственной.
Подписи матери и отца.
