Утром я наткнулась в городской группе на отчаянный пост студента консерватории, которого собирались выселить из общежития, и полчаса назад уже ответила ему.
На пороге стоял худощавый рыжий парень с огромным блестящим чехлом за спиной и двумя чемоданами. — Добрый вечер, Нина Петровна! — радостно окликнул он. — Я Виталий, я не опоздал?
— Вы меня спасли, честное слово! — сказала я, улыбаясь. — Вовремя, Виталик, проходи, — отступила, пропуская его внутрь. — Тамара, познакомься, это мой арендатор.
Виталий с трудом пробирался через дверь с грузом, чуть не задел Тамару своим гигантским чехлом. — А это… что это? — она указала дрожащим пальцем на инструмент. — Это туба! — засветился студент. — Редкий инструмент, мощный, мне нужно много репетировать перед госэкзаменами.
— Нина Петровна сказала, у вас тут отличная акустика, Каменец-Подольская! — переспросил Андрей, и на лице его отразилось недовольство, будто от зубной боли. — Ага, можно я сразу звук проверю? — Виталий с надеждой посмотрел на меня. — У меня новый мундштук, не терпится! — Конечно, Виталий, устраивайтесь, не стесняйтесь, — разрешила я. — Вы… вы шутите? — прошептала Тамара, отступая назад. — Он же будет дуть!
— Мы еще здесь три дня, мы с ума сойдем! — возмутилась она. — Ну, вы же молодые, потерпите, приобщитесь к классике, — улыбнулась я самой ласковой улыбкой. — Не только устрицы есть на свете.
Из комнаты донеслись звуки суеты, звон металла, а затем раздался ЗВУК.
Это был не просто звук, а рев раненого слона, смешанный с гудком океанского лайнера.
Низкий, вибрирующий бас заставил стекла в серванте дрожать, а тарелки на столе задребезжать.
БУУУУ-УУУМ!
Тамара зажала уши руками, а Андрей схватился за голову.
Виталий с таким энтузиазмом играл нижние ноты, что казалось, стены начинали пульсировать в такт.
Я подошла на кухню, достала свою старую любимую кружку с отбитой эмалью и налила крепкого чая.
Грохот тубы наполнял квартиру, вытесняя из нее чужой, липкий запах высокомерия и предательства.
Молодые в панике набрасывали вещи в сумки, Тамара громко кричала Андрею, но из-за мощных басов слов было не расслышать.
Она заметила меня, губы её дрожали, выплёвывая проклятия, но я лишь кивнула и указала на дверь.
Когда дверь за ними закрылась, я повернула замок дважды.
Дверь комнаты приоткрылась, и высунулась рыжая голова Виталия. — Нина Петровна!
— Не слишком громко? — спросил он.
— Играй, Виталик, — громко ответила я. — Играй фортиссимо!
Он исчез, и бас снова разнесся по квартире.
Я уселась в кресло, взяла телефон и увидела уведомления об отмене регистрации и платежа.
Я была дома, я была хозяйкой, и больше никто не посмеет назвать меня нищей, ведь нищета — это когда у тебя нет ничего святого, кроме квадратных метров.
