В этот момент что-то в Марине сломалось. Не с треском, не громко. Тихо, как падает последний лист с дерева. Она посмотрела на мужа, на его опущенную голову, на его руки, которые беспомощно лежали на коленях. И поняла, что больше не может.
— Я не извинюсь, — сказала она спокойно. — Я не обязана терпеть оскорбления в своём доме. Даже от родственников мужа. Даже от свекрови.
— Какие оскорбления? — вскинулась Татьяна Васильевна. — Я правду говорю! Дом не убран, мужа не кормишь, детей нет. Что ты вообще делаешь?
— Я работаю, — Марина говорила ровно, глядя свекрови в глаза. — Я работаю, чтобы мы могли платить за эту квартиру, за машину, за отпуска. Я работаю, потому что мой муж не зарабатывает столько, чтобы содержать семью один. А когда я прихожу домой, я готовлю, убираю, стираю. И я делаю это одна, потому что муж считает, что это женские обязанности. Но я устала. Я устала делать всё одна. Я устала терпеть ваши визиты, ваши замечания, ваше отношение. Я устала быть для всех удобной.
Она замолчала. В комнате было тихо. Татьяна Васильевна смотрела на неё с открытым ртом. Олег сидел, не поднимая глаз. Марина взяла со стола его кружку, отнесла на кухню, вылила чай в раковину.
— Уходите, — сказала она, вернувшись. — Пожалуйста. Я хочу побыть одна.
— Олег, ты это слышишь? — Татьяна Васильевна встала, схватила пальто. — Она нас выгоняет. Ты позволишь?
— Уходите, — повторила Марина. — Не заставляйте меня повторять ещё раз.
Олег встал. Он выглядел потерянным, как человек, который не понимает, что происходит. Он взял мать под руку, повёл к выходу. У двери обернулся.
— Я сейчас вернусь, — сказал он. — Мы поговорим.
— Не возвращайся, — ответила Марина. — Не сегодня.
Дверь закрылась. Она осталась одна.
—
Она не плакала. Она прошла на кухню, убрала чашки, вытерла стол, помыла пол. Механические движения успокаивали, давали время подумать. О чём думать? О том, что три года она ждала, когда муж станет другим. Когда поймёт, что она важнее. Когда научится говорить матери «нет». Но он не научился. И не научится.
Она села на диван, взяла телефон. Набрала номер мамы.
— Мам, можно я приеду?
— Что случилось? — Галина Петровна услышала что-то в её голосе.
— Ничего. Просто хочу побыть с тобой.
— Приезжай. Я пирогов напекла.
Марина улыбнулась сквозь слёзы. Мама всегда пекла пироги, когда чувствовала, что дочери плохо. Она не спрашивала, не лезла в душу. Просто пекла. Это было её способом говорить: «Я с тобой. Я рядом».
Марина собрала вещи — немного, на пару дней. Оставила записку на столе: «Уехала к маме. Когда вернусь, не знаю. Мне нужно подумать».
Она вышла из квартиры, села в такси. Всю дорогу смотрела в окно на вечерний город, на огни, которые зажигались в домах. В каждом доме была своя жизнь, своя боль, свои тайны. В её доме тоже были тайны. Но главная тайна была в том, почему она так долго терпела.
—
Галина Петровна встретила её на пороге. Посмотрела внимательно, но ничего не спросила. Обняла, провела на кухню.
— Пироги с капустой, твои любимые.
— Спасибо, мама.
Они сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках. О погоде, о соседях, о том, что в магазине подорожал хлеб. Марина знала, что мама ждёт, когда она сама заговорит. Не давит, не спрашивает. Просто ждёт.
— Мам, — сказала она наконец. — Я ушла от Олега.
Галина Петровна поставила кружку на стол.
— Насовсем?
— Не знаю. Я не знаю, хочу ли я возвращаться.
— Что случилось?
— Приехала его мать. Опять без предупреждения. Начала критиковать, что у меня грязь, что я не готовлю, что детей нет. А он… он молчал. Сказал, чтобы я извинилась. Я не извинилась. Я попросила их уйти.
Галина Петровна молчала долго. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на улицу.
