Наконец он будто очнулся. Медленно подошёл к опрокинутой табуретке, поднял её, сел и снова взял договор. Бумаги легли ему на колени, а пальцы всё ещё держали край листа так крепко, словно он мог порваться.
— Я съезжу туда, — произнёс Андрей глухо. — Прямо сегодня. Только… сначала мне надо поспать. Хоть пару часов. Иначе я просто не выдержу.
— Хорошо, — тихо ответила Ирина.
— Ты поедешь со мной?
— Если ты сам захочешь.
Он едва заметно кивнул, поднялся и ушёл в комнату. На диван лёг не раздеваясь, даже плед на себя не натянул — просто повернулся лицом к стене и замер. Ирина слышала его дыхание: рваное, неровное, с тяжёлыми паузами. Так дышат люди, которые из последних сил не позволяют себе разрыдаться.
Она подошла, осторожно накрыла его пледом. Андрей не пошевелился. Тогда она присела на край дивана и положила ладонь ему на плечо. Больше она сейчас ничего не могла для него сделать.
Мебельный салон «Ясеневый двор» занимал два уровня в торговом центре. На первом этаже были выставлены кухни, мягкие уголки и диваны, на втором — спальни. На стеклянных дверях блестели золотые наклейки с обещаниями рассрочки, сезонных скидок и доставки по городу. Внутри стоял густой запах лака, полированного дерева и новой мебели.
По лестнице они поднимались молча. Андрей шёл первым, чуть наклонившись вперёд, будто пробивался против сильного ветра. Ирина держалась на шаг позади. В просторном зале тянулись ровные ряды кроватей: с покрывалами под шёлк, с декоративными подушками, разложенными безупречно, как на витрине. Гарнитур «Гармония» стоял в дальнем углу возле окна и был собран полностью, точно по перечню из договора: широкая кровать с резным изголовьем, прикроватные тумбы, комод, шкаф.
Андрей остановился у изголовья. Дерево было светлое, с тёплым медовым оттенком, гладкое и блестящее. В узоре угадывались ветви и птицы.
— Вам что-нибудь подсказать? — к ним подошёл молодой продавец в жилете. На бейдже значилось: «Кирилл».
— Мы по заказу, — сказала Ирина. — Договор номер двести восемнадцать. На имя Галины Павловны Соловьёвой.
Кирилл кивнул и быстро защёлкал клавишами за стойкой.
— Да, вижу. Спальный гарнитур «Гармония». Предоплата внесена, оставшаяся сумма — перед доставкой. Вы родственники?
— Сын, — хрипло ответил Андрей.
— Отлично. Тогда вы, наверное, знаете, что Галина Павловна просила ускорить доставку. Хотела, чтобы привезли через три недели. Со своей стороны мы готовы, ждём только окончательного расчёта. Она говорила, что деньги будут буквально на днях.
— А она не сказала, откуда они появятся? — спросил Андрей.
Кирилл улыбнулся вежливо, но в улыбке мелькнуло замешательство.
— Честно говоря, я не уточнял. Она очень приятная женщина, всё шутила. Сказала, что давно мечтает наконец спать по-человечески. Что покойный муж всё обещал купить нормальную кровать, но так и не успел. А теперь она решила пожить для себя. Бодрая такая, энергичная. Я бы ей дал лет шестьдесят.
— Ей семьдесят один, — ровно сказал Андрей.
— Да ладно? Не похоже.
— Похоже, — коротко отозвался он.
Ирина осторожно коснулась его локтя. Андрей движением плеча освободился, не грубо, но ясно: сейчас ему нужно было стоять самому.
— Скажите, пожалуйста, — обратилась она к Кириллу, — она приходила одна? Или с кем-то?
— Одна. Дважды. В первый раз только смотрела, выбирала. Во второй уже оформляла и вносила предоплату. Наличными, пачкой. Сама пересчитывала при мне. У неё пальцы такие ловкие, быстрые.
— Быстрые, — повторил Андрей почти беззвучно.
Он подошёл ближе к кровати и положил ладонь на резную спинку. Потом провёл пальцами по вырезанной птице. Ирина заметила, как у него дёрнулась и напряглась челюсть.
— Работа хорошая, — сказал он неожиданно спокойно. — И недешёвая.
— Массив ясеня, — с явной гордостью пояснил Кирилл. — Такая мебель десятилетиями служит. Ещё детям останется.
— Детям… — Андрей коротко усмехнулся, но в этом смешке не было ничего весёлого. — Спасибо. Мы пойдём.
На улицу они вышли в серый осенний воздух. Накрапывало недавно, и от мокрой листвы тянуло сыростью. Андрей дошёл до лавочки у остановки, опустился на неё и положил руки на колени. Долго сидел, не говоря ни слова.
— Я ведь верил ей, — произнёс он наконец. — Каждый раз. Кивал, соглашался, доставал деньги. Мне казалось, она отдаёт последнее достоинство, просит через силу. А она… она в это время дома выбирала резных птиц на изголовье.
— Андрей…
— Не надо, Ир. Просто дай мне минуту.
Она молча села рядом. Он смотрел перед собой — на серые окна дома напротив, на потемневший от дождя асфальт, на остановочный знак. Мимо с шумом прошёл автобус, обдав их тёплой волной выхлопа. Рядом люди разговаривали, кто-то смеялся, у кого-то звонил телефон.
— Знаешь, что самое мерзкое? — сказал Андрей. — Даже не деньги. Если бы она пришла и сказала: «Андрей, хочу нормальную кровать, помоги», я бы всё равно нашёл. Может, ворчал бы, ругался, считал бы, но нашёл. А она выбрала ложь. Решила, что правду мне сказать нельзя.
— Может, она боялась, что ты откажешь.
— Боялась? — он покачал головой. — Нет, Ирина. Она прекрасно знала: если заплакать, я не откажу. Она просто нажимала на меня, как на кнопку.
Ирина попыталась подобрать слова, но ни одно не казалось правильным. Тогда она просто взяла его за руку. Ладонь у него была холодная, твёрдая, с шершавыми мозолями. Андрей сжал её пальцы так сильно, что стало больно, но она не отдёрнула руку.
К матери они поехали тем же вечером. Андрей сначала требовал, чтобы Ирина осталась дома, но она спокойно ответила: «Нет». Спорить он не стал.
Заречная улица тянулась вдоль старых железнодорожных путей. По обе стороны стояли кирпичные пятиэтажки послевоенной постройки, с облупленными подъездами и низкими балконами. У входа на лавочке сидели две старушки в платках. Одна поздоровалась с Андреем, другая тут же толкнула её локтем и зашептала что-то на ухо. Андрей даже не обернулся.
На третьем этаже он остановился перед дверью, обитой коричневым дерматином. Вынул ключ, повертел его в пальцах. Ирина стояла рядом и видела, как напряжены его плечи.
— Позвони, — сказала она. — Не открывай своим ключом.
Он нажал кнопку звонка. Внутри прозвучала знакомая двухтонная трель — та самая, которую он слышал с детства. Прошла почти минута. Потом за дверью послышались шаркающие шаги. Замок щёлкнул.
Галина Павловна появилась на пороге в стёганом халате и с шерстяной шалью на плечах. Лицо у неё было бледное, губы суховатые, взгляд усталый. Она увидела сына, затем Ирину, и брови её едва заметно сошлись.
— Андрюшенька, что случилось? Ты же должен быть в рейсе.
— Мам, мы зайдём.
— Конечно, заходите, — она отступила в сторону, держась рукой за косяк. — Только у меня тут не прибрано, я никого не ждала…
Они вошли. В комнате горел торшер, откуда-то тянуло валерианой. Кровать была разобрана, на подушке осталась вмятина. Андрей прошёл к столу и поставил на него коробку из-под обуви.
— Это твоё.
Галина Павловна посмотрела сначала на коробку, потом на сына. После этого медленно опустилась на край кровати и подтянула шаль к груди.
— И что?
— Мам, зачем? — спросил он тихо.
— Что именно «зачем»?
— Чеки. Договор. Гарнитур из ясеня.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Капля за каплей — звонко, размеренно, будто метроном. Галина Павловна медленно подняла голову. Ирина увидела, как меняется её лицо: болезненная слабость исчезала, словно облезала тонкая краска, под которой проступала настоящая поверхность — крепкая, жёсткая, упрямая.
— Значит, она тебе всё показала, — сказала Галина Павловна, кивнув в сторону Ирины.
— Она нашла.
— Нашла, — повторила свекровь. — Рылась в моих вещах и нашла. Ну хорошо. И что теперь?
Андрей явно ждал другого. Слёз, оправданий, испуга, отрицания, даже крика. Но не этого спокойного, почти делового тона.
— Мам, ты понимаешь, что сделала?
— Понимаю. Взяла у собственного сына деньги на кровать. Вот и всё.
— Ты говорила, что умираешь.
— Я не говорила: «умираю». Я говорила, что мне плохо. И мне действительно плохо. Мне всю жизнь плохо, только ты этого не замечаешь, потому что я не ною как следует.
— Ты жаловалась каждый день.
— Не так, чтобы до вас дошло. — Галина Павловна выпрямила спину, и голос её стал крепче. — Ты думаешь, мне легко это далось? Думаешь, я с радостью изображала больную? Я просто выбирала: или дальше сидеть в этой клетушке и ждать, пока обо мне кто-нибудь вспомнит, или сделать так, чтобы вспомнили.
— Мам…
— Что — «мам»? Я тридцать лет спала на диване, который твой отец когда-то достал через знакомых. Там пружины наружу лезут. Я каждую ночь сворачиваюсь на нём калачиком, как бездомная собака. Мне семьдесят один год, Андрей. Семьдесят один! Я хочу хоть раз лечь в нормальную кровать и проснуться без боли в спине. Это теперь преступление?
Ирина, стоявшая возле двери, сделала шаг вперёд.
— Галина Павловна, никто не называет это преступлением. Но вы могли сказать прямо.
— Прямо? — свекровь резко повернула к ней голову, и взгляд стал острым, колючим. — Тебе? Той, что каждую гривну считает и в блокнотик записывает? Что бы ты мне ответила? «Галина Павловна, у нас сейчас нет денег»? Или: «Галина Павловна, вам и на старом диване нормально»?
— Я бы поговорила с Андреем. Мы бы вместе что-то решили.
— «Решили»! — передразнила её Галина Павловна. — Знаю я ваше «решили». Это значит — отказали бы красиво. А больной старухе не отказывают. Больной старухе несут. Так что да, я сыграла. И, видимо, неплохо, раз ты не сразу догадалась.
Андрей смотрел на мать так, будто видел её впервые. Или наоборот — впервые за все свои годы наконец узнавал ту, кто сидела перед ним на самом деле.
— Ты врала мне, — выговорил он с усилием. — Смотрела прямо в глаза и врала. Раз за разом.
— Я тебя вырастила, — жёстко ответила она. — Ночами не спала. Помнишь, как ты болел в семь лет?
— Помню.
— Вот. Тогда ты не считал, сколько я на тебя потратила. А теперь пожалел матери одну кровать. Одну!
— Не одну кровать, мам. Кровать, комод, две тумбы и шкаф. Семьдесят четыре тысячи гривен.
— Мне нужна была хорошая вещь!
— Тебе нужна была честность.
Галина Павловна вскочила так резко, что шаль соскользнула с плеч и упала на пол. Она стояла посреди комнаты — маленькая, сухая, прямая, вся дрожащая от злости.
— Ах вот как! Значит, теперь я плохая? Мать плохая, а жена у нас святая? Это она тебя настроила! Она тебе всё наговорила! Я всегда знала, что она отнимет тебя у меня. С самого первого дня, как только переступила мой порог!
— Мама, прекрати, — устало сказал Андрей.
— Не прекращу! Ты неблагодарный сын! Забыл, кто тебя кормил, кто тебя на ноги ставил! Я тебе всю жизнь отдала, а ты мне даже кровать пожалел!
Ирине стало дурно от этих слов, от ярости, которая была направлена на неё так, словно именно она всё разрушила. Но она промолчала. Потому что смотрела не на Галину Павловну, а на Андрея.
Он стоял с опущенной головой. Лицо у него было таким, будто его ударили наотмашь.
— Мам, я больше не буду давать тебе деньги, — сказал он.
Сказал тихо, почти шёпотом. Но в тесной комнате эти слова прозвучали отчётливо и тяжело.
— Что? — Галина Павловна замерла.
— Не буду. Ни на лекарства, ни на врачей, ни на мебель. Если тебе правда понадобится помощь, я помогу. Найду врача, куплю лекарства, оплачу то, что нужно напрямую. Но конвертов с деньгами больше не будет.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
Она несколько секунд смотрела на него молча. Потом медленно опустилась обратно на кровать и заплакала. Не громко, не театрально — с горькими всхлипами, вздрагивая плечами. Слёзы побежали по её щекам, оставляя влажные блестящие дорожки.
Раньше это подействовало бы сразу. Андрей подошёл бы, обнял, стал бы успокаивать: «Ну что ты, мамочка, не плачь». Но теперь он смотрел на неё и видел перед собой двадцать три чека, пробитых почти в одно и то же время.
Он вспомнил, как она плакала неделю назад, когда он привёз очередной конверт. Такой же дрожащий подбородок. Такие же слёзы. Тот же сдавленный шёпот: «Мне так стыдно».
Значит, и тогда тоже. Значит, он, возможно, ни разу не видел её настоящих слёз. Всё это время он утешал не боль, а хорошо разыгранную сцену.
— Не плачь, мам, — попросил он. — Пожалуйста.
— Уходи, — всхлипнула она.
— Хорошо.
— Уходи! Оба уходите! Не хочу вас видеть!
Андрей взял Ирину за локоть, и они вышли в коридор. Он снял с крючка свою кепку, надел её, потом сунул руку в карман, нащупал ключи от материнской квартиры и положил их на тумбочку возле зеркала.
— Ключи оставляешь? — донёсся из комнаты голос Галины Павловны. Слёз в нём уже не было. Только холод и металл. — Значит, всё? Отрекаешься?
— Я не отрекаюсь, — ответил Андрей. — Просто я больше не тот человек, каким ты привыкла меня видеть.
— Ты пожалеешь, — сказала она, появившись в дверном проёме. Лицо её покраснело, глаза были сухими и злыми. — Запомни мои слова. Настанет день, когда тебе самому понадобится чья-то рука, а рядом никого не окажется. Когда твоя жена тебя бросит, ты ещё вспомнишь мать. Только поздно будет.
— Галина Павловна, — тихо начала Ирина.
— Молчи! — свекровь резко вскинула руку. — Ты мне не указ! Ты чужая! Я тебя в свою жизнь не звала!
— Мам, — сказал Андрей глухо. — Довольно.
Он открыл дверь. Они вышли на лестничную площадку. За их спинами дверь захлопнулась с таким глухим ударом, что звук прокатился по всему подъезду.
Вниз они спускались молча. На втором этаже Ирина остановилась и прислонилась к перилам.
— Ты как? — спросила она.
Андрей несколько секунд молчал.
— Не знаю, — сказал наконец. — Будто внутри всё вынули.
— Хочешь, посидим где-нибудь? Просто немного.
— Нет. Домой хочу.
Во дворе старушки на лавочке сразу замолчали и проводили их пристальными взглядами. Андрей прошёл мимо, не поднимая головы. Только уже на остановке он вдруг остановился и сказал:
— Знаешь, в одном она права. Я правда жалел её вслепую. Но не только потому, что она моя мать. А потому, что мне казалось: если перестану жалеть, стану плохим человеком.
— А сейчас?
— Сейчас я не знаю, какой я. Не хороший, не плохой. Просто живой человек.
Ирина взяла его под руку. Подошёл автобус, они сели у окна. За стеклом медленно плыли вечерние огни, витрины, мокрые остановки, лица прохожих. Андрей смотрел на город так, словно вернулся туда после долгого отсутствия и заново пытался понять, где оказался.
Первые дни прошли странно. Андрей не вышел в рейс, взял отгулы — впервые за полтора года. Он проспал почти сутки, свернувшись на диване. Иногда просыпался, пил воду, съедал несколько ложек того, что Ирина ставила рядом, и снова проваливался в сон. Она ходила по квартире тихо, на цыпочках. Не тормошила, не задавала вопросов. Понимала: организм наконец получил то, чего ему так долго не хватало, — возможность остановиться.
На третий день он проснулся ближе к обеду, вышел на кухню и удивился: Ирина была дома, хотя время ещё рабочее. Она сидела за столом с блокнотом, а перед ней лежал листок с записанным номером телефона.
— Ты почему дома? — спросил Андрей. — Ещё рано.
— Отпросилась, — ответила она. — Записываюсь к врачу.
— К какому врачу?
— К стоматологу. На четверг. Вера посоветовала клинику на улице Грушевского.
Андрей сел напротив. Некоторое время молчал, потом протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Давно надо было.
— Давно, — согласилась Ирина.
— Денег хватит?
— Хватит. За эти три месяца мы почти ни на что не тратились, кроме твоей мамы. Наши накопления остались. Небольшие, но на первое лечение и коронку должно хватить.
— Коронку? — он поднял глаза.
— Да. — Она попыталась улыбнуться. — Зуб совсем плохой. Врач по телефону сказала, что если затянуть, его могут уже не спасти.
Андрей ничего не ответил. Только сильнее сжал её пальцы. Ирина заметила, как у него на мгновение дрогнули губы.
В четверг он проводил её до клиники. Стоматолог, молодая женщина с мягким спокойным голосом, осмотрела Ирину, покачала головой и сказала, что ещё немного — и всё было бы гораздо сложнее. Потом назначила лечение. Ирина вышла из кабинета с онемевшей щекой, но с таким ощущением свободы, будто с плеч наконец сняли тяжёлый мешок, который она таскала все эти месяцы.
— Ну как? — Андрей ждал её в коридоре.
— Живая.
— Больно?
— Пока заморозка действует, не чувствую. Потом, наверное, начнётся.
— Тогда пошли, куплю тебе мороженое. Мягкое. Чтобы можно было есть.
Ирина рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, по-настоящему, без усилия. Андрей тоже улыбнулся. Они шли по улице Грушевского мимо аптек, маленьких магазинов и киосков, и вдруг Ирина заметила, что он идёт иначе: спина прямее, взгляд не в асфальт, а вперёд.
Через неделю в их дверь позвонили. На пороге стоял Алексей — тот самый мастер из копировального салона. Ирина, открыв, на секунду растерялась. Он был в клетчатой рубашке, держал в руке небольшой ящик с инструментами и улыбался немного смущённо.
— Здравствуйте, Ирина. Я не вовремя?
— Нет, что вы. Проходите. Что-то случилось?
— Да нет, ничего такого. Я адрес у Полины спросил. Хотел поблагодарить вас за то, что вы тогда на неё не рассердились. Она очень переживала из-за тех чеков, думала, что вмешалась не в своё дело. Всю ночь не спала, потом мне звонила.
— Ей совершенно не за что себя винить.
— Я ей то же самое сказал. — Алексей неловко переступил с ноги на ногу. — И ещё… пока поднимался, услышал, что у вас на кухне кран капает. Соседка сказала. Кажется, тётя Тамара.
— О, тётя Тамара знает всё, что происходит в подъезде.
— Она сказала, что вы давно собираетесь вызвать мастера, да всё времени нет. Вот я и подумал: раз уж всё равно пришёл… Если разрешите, посмотрю.
Ирина внимательно посмотрела на него. В его глазах не было ни любопытства, ни жалости, ни какого-то скрытого расчёта. Только обычное, простое желание помочь. Ирина кивнула.