— Снова за старое? — Ирина даже головы не повернула. Она стояла у плиты, следя, как в маленькой кастрюльке вот-вот убежит молоко. По её напряжённой спине Андрей понял: ответа от него, по сути, не ждут.
Он снял сначала один ботинок, потом другой. Подошвы были облеплены серой дорожной жижей, и Андрей, как обычно, аккуратно поставил обувь на старую газету у двери. Двенадцать часов за рулём, ночная разгрузка на складе под Ровно, сонный кладовщик, которого пришлось поднимать стуком в мутное окошко подсобки.
— Не снова, а ещё, — устало произнёс он. — Ей капельницы назначили. Десятидневный курс.
— Десять дней, значит. — Ирина перекрыла газ. — В прошлом месяце были уколы. Перед этим — обследование, до которого она, если я правильно поняла, ездила на такси. А ещё раньше какие-то травяные сборы из города, которые ей привозила женщина с рюкзаком.
— Ирин, не начинай. Я только через порог переступил.
— Я не начинаю. Я считаю. У меня работа такая — считать. — Она наконец обернулась, и Андрей заметил, что левая щека у неё слегка распухла. — Сколько мы за последние три месяца ей отдали? Сам скажешь?
Андрей прошёл к столу и опустился на табурет, даже куртку не снял. Табуретка жалобно скрипнула. Он провёл ладонями по лицу, потёр глаза — их защипало так, будто туда насыпали мелкого песка.
— Я не вёл записи.
— Зато я вела. Пятьдесят шесть тысяч четыреста гривен. И это без учёта такси, на котором ты её возил, и лекарств, которые мы покупали отдельно.
— Ты хочешь, чтобы я признал: мать лечить не надо?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы один раз увидел, на что именно уходят деньги. Одну пачку лекарств. Один рецепт. Хоть что-нибудь. Ты приезжаешь, она лежит, вздыхает, рассказывает, что врач назначил одно, второе, третье, ты оставляешь конверт и уезжаешь.
— Она пожилой человек. Ей семьдесят один.
— Мне сорок пять, Андрей. И у меня зуб болит с марта, а я всё ещё не дошла до врача. — Ирина сказала это без нажима, почти буднично, и от такого спокойствия ему стало тяжелее, чем если бы она закричала. — Я не жалуюсь. Просто называю вещи своими именами.
Он ничего не ответил. На подоконнике стоял горшок с геранью, которую Ирина выхаживала уже третий год. Один лист на ней пожелтел. Андрей внезапно поймал себя на мысли, что даже не заметил, когда это случилось. В последнее время он вообще перестал замечать многое.
— Ты бы хоть показала его, — тихо сказал он. — Зуб.
— Покажу, когда будет за что.
— Ирин…
— Что «Ирин»? Допивай молоко и ложись. В семь вечера тебе снова в рейс.
Она перелила молоко в большую кружку с отколотой ручкой, поставила перед ним и вышла из кухни. Андрей слышал, как она прошла в комнату, как скрипнула дверца шкафа, а потом всё стихло. Молоко слегка пахло пригоревшим. В последнее время она всё чаще его упускала, хотя раньше такого с ней почти никогда не бывало.
Он сделал несколько глотков, отставил кружку и остался сидеть. За окном уже серело. Тусклый рассвет медленно наползал на соседнюю девятиэтажку, в окнах напротив один за другим вспыхивал свет. Люди поднимались на работу. У каждого — своя дорога, свои заботы, свои деньги и своя мать.
Андрей достал телефон. На экране висело непрочитанное сообщение от Галины Павловны, отправленное в четыре утра.
«Андрюшенька, не сплю, сердце давит. Ты только не переживай, я потерплю. И Ирине скажи, что я на неё зла не держу».
Последнюю фразу он перечитал дважды. Ирина о его матери ничего дурного не сказала, но всё равно получалось так, будто виноватой уже сделали именно её.
Грузы Андрей возил одиннадцатый год. Сначала работал на чужой машине, потом купил свою, но её пришлось продать, когда у Ирины одним летом закрылась фирма и почти полгода они жили только на его заработки. Теперь он числился на предприятии, машина была автобазовская, а рейсы давали какие придётся. Главное — чтобы соглашался. Ночные оплачивались лучше, и он соглашался.
Ночная дорога совсем не похожа на дневную. При свете солнца трасса остаётся просто трассой, а после темноты превращается в бесконечный коридор с редкими огнями. Фары выхватывают из мрака сотню метров асфальта, а дальше — пустота. Первые часы Андрей держался на крепком чае из термоса и редких разговорах по рации с такими же водителями. Потом голоса стихали. Оставались только гул кабины, запах старого дерматина и мысли, от которых некуда было деться.
Мысли всегда ходили по одному кругу: мать, Ирина, деньги. И снова мать.
Отец умер, когда Андрею исполнилось тридцать. Ушёл тихо, от сердца, за одну зиму. После этого Галина Павловна осталась одна в трёхкомнатной квартире на Прибрежной улице, на другом конце города. Марина, сестра Андрея, вышла замуж и уехала в областной центр. По воскресеньям она звонила, на праздники присылала открытки. А Андрей был рядом. Он приезжал чинить кран, привозил продукты, вкручивал лампочки, сидел с матерью вечерами за чаем. Он был тем сыном, который остался.
Он хорошо помнил, как мать выхаживала его в детстве, когда у него было воспаление лёгких. Ему тогда было семь. Четыре ночи она почти не спала: растирала ему грудь чем-то резким и пахучим, тихонько напевала, меняла влажные полотенца. Он помнил её руки — сухие, горячие. Помнил, как однажды проснулся перед рассветом и увидел: она сидит на краю кровати, головой прислонилась к стене, глаза закрыты, а ладонь всё равно лежит у него на лбу.
Это была правда. Именно об этом он думал в кабине, когда веки наливались свинцом. Она для меня сделала всё. А я для неё что? Приехал, оставил конверт и опять исчез?
Чтобы не уснуть, Андрей щипал себя за мочку уха. Открывал окно, впуская в кабину холодный воздух. Однажды на трассе он на мгновение потерял дорогу: словно провалился в чёрную яму, а очнулся от протяжного гудка встречной машины и понял, что колёса уже идут по обочине. Сердце так колотилось, что удар отдавался в ушах. Он остановился, вышел, постоял на ветру, потом снова сел за руль и поехал дальше. Ирине ничего не сказал.
Он вообще никому не рассказывал. Зачем? Мать болеет, жена вымотана, сестра далеко. Значит, нужно просто ехать.
На автобазе Ирину знали почти все. Она работала в диспетчерской — в тесной комнате с двумя столами и окном на проходную. Принимала звонки, оформляла путевые листы, записывала в толстую тетрадь, кто на какой машине и куда отправлен. Работа была шумная, нервная, всё время на виду. К сорока пяти годам Ирина научилась говорить ровно даже тогда, когда внутри всё уже кипело.
В тот день, с которого потом всё и началось, зуб у неё ныл с самого утра. Не резкой болью, а тупой, тянущей, назойливой — будто за стеной кто-то без конца сверлил бетон. Она выпила таблетку, через час ещё одну, потом заела лекарство бутербродом с сыром и чувствовала, как нижняя челюсть болезненно отзывается на каждое движение.
— Ирина Ивановна, ты опять на воде живёшь? — спросила напарница Вера, заглянув в её термос. — Ты вообще ешь что-нибудь?
— Ем.
— Бутерброд, в котором почти один сыр, едой не считается.
Вера была молодая, смешливая, с длинными ногтями, которые стучали по клавиатуре так, будто по жестяной крыше барабанит дождь. Ирина к ней относилась хорошо, но советов не принимала. Вера жила иначе: муж работал на заводе, детей у них не было, а отпуск они проводили у моря.
— Сходила бы уже к стоматологу, — не унималась Вера. — На улице Леси Украинки, кажется, открылась нормальная клиника. Говорят, цены не заоблачные.
— Схожу.
— Ты уже третий месяц это говоришь.
Ирина промолчала и уткнулась в бумаги. Объяснять, почему она тянет, не хотелось. Причина была простой и лежала дома в шкафу, под стопкой постельного белья: тридцать шесть тысяч восемьсот гривен. Эти деньги они откладывали, чтобы вернуть долг хозяйке квартиры и внести аренду за следующие три месяца. Из того же конверта, если возникала необходимость, отсчитывали Галине Павловне. Каждая тысяча гривен, потраченная на зуб, потом вылезала дырой в другом месте.
Ирина умела считать. Счёт оставался единственным способом не сойти с ума.
Вечером, когда она ехала домой автобусом, то смотрела в мутное стекло и думала о свекрови. Не со злостью — скорее с усталым недоумением. Галина Павловна никогда не была мягким человеком. Властная, язвительная, привыкшая, что её мнение слушают. В первый год после свадьбы Ирина ходила к ней в гости как на экзамен: посуду мыла не так, хлеб резала не так, чай заваривала тоже неправильно. Потом привыкла.
Но к болезни свекрови она отнеслась по-человечески. Когда Андрей впервые сказал, что матери плохо, Ирина сама сварила бульон и поехала к ней. Галина Павловна лежала в постели бледная, в чистой ночной рубашке, с платочком на лбу, говорила так тихо, что приходилось наклоняться почти к самому лицу. Ирина тогда наклонялась. И жалела её искренне.
А потом начали появляться мелочи, которые царапали. Например, однажды Ирина приехала без предупреждения. Дверь открыли не сразу, а спустя минуту. Свекровь стояла в халате, застёгнутом наспех, и тяжело дышала. Объяснила, что как раз поднималась с кровати, потому что ей «немножко полегчало». Ирина тогда только кивнула и не стала думать лишнего.
Теперь вспомнила.
Тётя Тамара жила на той же лестничной площадке, в квартире напротив, с тех самых времён, как дом сдали. Ей было шестьдесят восемь. Когда-то она работала в школьной столовой, потом на почте, а после просто сидела дома и знала всё про всех. Не из любопытства, как она сама уверяла, а «по человеческой необходимости».
— Ириночка, на минуту! — позвала она вечером, когда Ирина искала ключи у своей двери. Дверь напротив была приоткрыта на цепочке. — Я рыбки нажарила, возьми. У тебя вид такой, будто после болезни.
— Тётя Тамара, спасибо, не нужно…
— Нужно, нужно. Забирай. Андрей опять в дороге?
— С семи вечера уехал.
Тётя Тамара вышла на площадку в домашних тапочках и вязаной кофте, наброшенной на плечи. Вручила Ирине миску, накрытую тарелкой, и придвинулась ближе. Голос её сразу стал тише.
— Я тебе одну вещь скажу, только ты не думай, что я лезу куда не просят. Вчера была в «Ясеневой оселе». С дочкой ходили, табуретку ей на кухню выбирали.
— Это на Соборной, где мебельный?
— Там самый. Большой магазин, витрины, всё красиво выставлено. Иду я мимо спальных гарнитуров, там кровати как в кино — с резными спинками, с покрывалами. И вдруг вижу твою свекровь.
Ирина застыла с миской в руках.
— Галину Павловну?
— Её самую. В синем пальто, с сумкой. Стоит возле кровати, спинку рукой трогает, рядом продавец в жилетке. Она ему что-то объясняет, он кивает. Я сначала подумала: может, обозналась? Откуда ей там быть, если она, как Андрей говорил, почти не встаёт? Подошла ближе. Нет, она. Точно она. Ещё и улыбается.
— Тётя Тамара, вы уверены, что не ошиблись?
— Я? — соседка даже обиделась. — Да я её столько лет на родительских собраниях видела, пока Марина училась. Я Галину Павловну и в темноте по осанке узнаю.
— Она вас заметила?
— Нет. Я отвернулась. Неловко стало, будто подсматриваю. И ушла.
Ирина ещё несколько секунд стояла на площадке. От миски поднимался тёплый домашний запах жареной рыбы.
— Спасибо, что сказали, — наконец произнесла она. — Только пока никому, пожалуйста. Вдруг она кому-то из родни выбирала или…
— Или, — многозначительно повторила тётя Тамара и покачала головой. — Ты, Ирина, женщина неглупая. Сама смотри.
Ирина вошла в квартиру, поставила миску на кухонный стол и села, даже свет не включив. Долго сидела в сумерках и смотрела на входную дверь, за которой только что стояла соседка.
Андрею она ничего не скажет. Пока — нет. Без доказательств это будет выглядеть так, будто она бросает камень в его мать. А он и без того ходил серый, как тень. Нужен был факт. Что-то такое, что можно положить перед ним на стол и не бояться, что он отвернётся.
Она поднялась, щёлкнула выключателем и достала из шкафа тетрадь в клетку, куда записывала все расходы. Открыла последнюю страницу, провела пальцем по колонке цифр. Потом взяла карандаш и подчеркнула сумму, которую они отдали Галине Павловне на прошлой неделе: двадцать пять тысяч шестьсот гривен. Большой конверт. Андрей тогда сказал, что это на «тот самый курс капельниц, который нельзя пропускать».
Ирина обвела число в кружок.
Галина Павловна умела лежать красиво. Такому за неделю не научишься — нужен особый дар. Она устраивалась на высоких подушках, чуть на боку, подкладывала ладонь под щёку, и лицо у неё становилось маленьким, почти детским. Бледность давала пудра. Лёгкие тени под глазами — немного карандаша. Всё умеренно, без перебора, почти естественно.
Когда в дверь позвонили, она ещё на лестнице узнала шаг Андрея — тяжёлую поступь усталого человека. Вздохнула, поправила подушку, слегка растрепала волосы и тонким голосом крикнула:
— Открыто, сынок!
Он вошёл, по привычке пригнувшись под притолокой, хотя та была ему как раз по росту. Снял кепку. В коридоре пахло валерианой и лавандовым мылом — знакомо, по-домашнему.
— Мам, ну как ты?
— Да ничего, Андрюшенька. Жива. — Она слабо улыбнулась, будто виновато. — Ты на себя не похож. Бледный, осунулся. Ел хоть?
— Ел.
— Ел он… Садись, я тебе суп разогрею.
— Лежи. Я сам.
Он прошёл на кухню, поставил на плиту кастрюльку с борщом и остановился, глядя на стол. Среди чашек и салфеток лежали аккуратно сложенные аптечные пакеты. Рядом стояла тарелка с недоеденной кашей и блистер с таблетками.
— Мам, у тебя тут всё по часам расписано, — крикнул он в комнату. — Даже лекарства разложены.
— А как же иначе? Врач строго велел. Утром две таблетки, днём одну, перед сном три капли.
— А капельницы кто ставит?
— Медсестра приходит, Андрей, я же говорила. Из платной службы. Дорого, конечно, но что делать. Она через день бывает, в два часа. Ты просто на неё не попадаешь.
Андрей разогрел борщ, налил себе тарелку, принёс матери чай и сел на край кровати. Ел молча. Галина Павловна смотрела на него сбоку, и в её взгляде было столько нежности, что у него привычно сжималось внутри.
— Опять после ночного рейса? — спросила она.
— Через два часа снова выезжать.
— Господи, за что тебе такое. Вот был бы твой отец жив, он бы этого не допустил. Сказал бы: хватит.
— Мам, не надо.
— Я молчу, молчу… Просто лежу иногда и думаю, как тебе тяжело. Мать больная, жена недовольная…
— Ирина не недовольная.
— Да я не в том смысле. Она хорошая, я не спорю. Но женщина ведь считает. У неё каждая гривна в голове. А у меня душа болит, что вы из-за меня друг на друга коситесь.
Андрей поставил тарелку на тумбочку. На секунду ему захотелось резко возразить, защитить жену, но нужные слова не нашлись. Вместо этого он вынул из внутреннего кармана куртки плотный белый конверт и положил на одеяло.
— Тут двадцать пять тысяч шестьсот гривен. На неделю должно хватить. И на лекарства тоже.
Галина Павловна не сразу взяла конверт. Сначала отвела взгляд, прикусила губу, и в уголке её глаза блеснула влага.
— Не нужно было, Андрюшенька. Ты и так себя не жалеешь.
— Нужно. Ты моя мать.
— Знаю, — прошептала она. — Знаю, кто я тебе. Потому и стыдно.
Она накрыла конверт ладонью и медленно подтянула его к себе, под одеяло. Андрей отвернулся и долго смотрел на календарь с видом озера, висевший над комодом. Календарь был прошлогодний. Он давно собирался заменить его, да всё забывал.
Он не увидел того, что Ирина заметила бы сразу. Не обратил внимания на свежие следы пылесоса на паласе перед кроватью — ровные, аккуратные полосы, какие не оставит лежачая больная. Не заметил на подоконнике вазу со свежими хризантемами, которые в аптеке не продают. Не разглядел и новое платье в шкафу за приоткрытой дверцей — с биркой на воротнике.
Он смотрел на старый календарь и думал только о том, что мать у него одна.
Марина позвонила в воскресенье утром, как обычно. Андрей только вернулся домой после рейса, стоял у раковины и пил воду, наклонившись над краном.