Тамара долго и настойчиво стучалась в дверь, но в ответ слышалась лишь гробовая тишина.
Внезапно дверь напротив медленно приоткрылась, и на пороге появилась женщина с усталым, но добрым лицом. — Вы к Нине Викторовне? — спросила она.
Их нет, — прозвучал ответ.
— Как это нет? — Тамара почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Куда они делись?
— Бабушка умерла позавчера, — тихо сообщила соседка. — Ночью ей стало плохо с сердцем, и скорая не успела.
— А девочку? — спросила Тамара.
— Отец забрал. Приехал, собрал вещи и увез. Сказал, что теперь она будет жить с ним в другом городе.
Коробка с пирожными выскользнула из рук Тамары и с глухим стуком упала на пол.
— Куда именно?
— Адреса не знаю, — женщина вздохнула с отчаянием. — Он не раскрывался.
— И, если честно, может, так даже лучше. Здесь у них была совсем тяжелая жизнь…
Поиски ни к чему не привели.
В полиции и службах опеки Тамаре вежливо, но решительно объяснили, что она посторонний человек, а отец обладает всеми правами на ребенка.
Жизнь не просто вернулась к привычному ходу — она превратилась в безвоздушное пространство, где каждый вдох приносил боль от утраты.
Тамара корила себя за каждую упущенную минуту, за слова, которые не успела сказать.
Осень сменилась долгой, суровой зимой.
Мороз сковал землю, а отчаяние сковало сердце Тамары.
Она перебирала единственную фотографию Олеси, сделанную в кафе, и казалось, что сама девочка была лишь призрачным видением.
В середине декабря Владимир возвращался из долгой поездки.
Пурга бушевала, заметая дорогу, белая пелена слепила глаза.
Решив переждать бурю, он свернул к придорожному комплексу — маленькому островку тепла в белом, бушующем море.
Зайдя в кафе, он снял с плеч заиндевевшую куртку и заказал чай.
В зале было тихо и почти пусто.
Устроившись у окна, он наблюдал, как снежные вихри исполняют свой бесконечный танец.
Вдруг он заметил движение.
К стеклу снаружи прижалась маленькая темная фигура.
Кто-то пытался заглянуть внутрь, растирая ладонью иней.
Ребенок.
Одинокий в эту ледяную ночь.
Она смотрела не на людей, а на столы с тарелками, и в ее взгляде читался немой, животный голод, который пронзил Владимира в самое сердце.
Он сделал жест приглашения, поманив ее к себе.
Фигурка отступила, испугавшись, но холод и нужда оказались сильнее страха.
Дверь распахнулась, впуская ледяной ветер.
Вошла девочка.
Владимир застыл.
Вид был душераздирающим.
На ногах у нее были огромные, порванные валенки, на голове — грязный платок, завязанный под подбородком.
Тонкое пальто висело на ней, словно на вешалке, не согревая.
Лицо было синеватым от холода, глаза впавшими, губы потрескались.
— Опять ты! — резко прозвучал голос из-за стойки. — Я же говорила — не пускать!
— Проходи, проходи, не задерживайся!
Девочка съежилась и отступила обратно к двери, навстречу метели.
— Стой! — вскочил Владимир, и его голос прозвучал так властно, что даже буфетчица замолчала.
— Оставьте ее в покое.
Он подошел к ребенку и опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с ней. — Ты замерзла? Хочешь есть?
Молчаливый кивок выразил больше слов.
— Садись сюда.
Заказывай все, что захочешь.
Это мое приглашение.
Пока девочка с трудом удерживала ложку в окоченевших пальцах и ела горячий суп, Владимир заговорил с буфетчицей. — Откуда она? У нее нет родственников?
Женщина, заметив, что гость не скупится на помощь, смягчилась. — Местная сирота. Зовут Оля.
Жила с отчимом, он работал на заправке, но не выдержал — запил и погиб под колесами грузовика.
А мачеха… та была настоящей фурией.
После похорон девочку выкинули на улицу.
Так и скитается.
Мы звонили в социальную службу, обещали разобраться, но, видимо, руки у них не доходят.
Холодная дрожь пробежала по спине Владимира.
Оля.
Олеся.
Не может быть случайности.
Он вернулся к столу и внимательно всмотрелся в лицо ребенка.
Сквозь грязь и худобу проступали те самые, знакомые по фотографии черты: разрез глаз, форма бровей.
— Олеся? — тихо спросил он.
Девочка подняла на него взгляд, полный немого вопроса. — Тебя… Тамара искала? Тетя Люда?
В ее тусклых и потухших глазах словно вспыхнула крошечная искорка.
Губы задвигались. — Тетя Люда… Она… она помнит меня?
Владимир глубоко вздохнул, ощущая, как судьба замкнула немыслимый круг. — Она помнит.
Каждый день.
Доедим — и мы отправимся к ней.
Домой.
Разговор с мачехой оказался коротким и циничным.
