Муж привёз домой беспризорницу… Но когда жена взглянула ей в глаза — у неё подкосились ноги. Она узнала в девочке то, что не могло быть правдой… Тамара стояла у большого окна, и её взгляд, затуманенный грустью, рассеянный и безвольный, блуждал по стеклу, на котором осенний дождь рисовал извилистые, причудливые узоры.
Каждая капля воды, сливаясь с другой, стремилась вниз, унося с собой пыль и отражение мрачного неба.
В просторной квартире царила глубокая, почти звенящая тишина, нехарактерная для вечера, когда за окнами обычно кипит городская жизнь.
Эта тишина, некогда символизировавшая уединённое счастье и покой, со временем превратилась в тяжёлое, осязаемое чувство пустоты.
Она висела в воздухе, напоминая о несбывшихся мечтах, о детском смехе, который так и не раздался в этих стенах, о топоте маленьких босых ножек по паркету, о ярких игрушках, разбросанных некому было собирать.
Они с Владимиром делили кров и судьбу уже восемь лет.
Он воплощал те качества, о которых мечтают в тишине: заботливый, как самый надёжный страж, прочный, как скала, и преданный до глубины души.
Подруги иногда жаловались на житейские невзгоды в своих семьях, а он неизменно спешил домой к ней, принося букеты полевых цветов или просто даря тёплый, пылающий взгляд, от которого таяло сердце.
Однако по ночам, когда за окном царила кромешная тьма, Тамара часто плакала, прижимаясь к холодной наволочке, чтобы не разбудить его сон.
Слова врачей, когда-то произнесённые, навсегда отпечатались в памяти, хотя и были смягчены долгими годами упорной надежды.
Одно лечение сменялось другим, но желанное чудо, казалось, никогда не наступит. — О чём задумалась, моя птица?
Опять грустные мысли в голове? — Его голос, бархатистый и спокойный, прервал тишину, словно солнечный луч сквозь тучи.
Он подошёл бесшумно, обнял её за плечи, прижал щёку к её волосам, вдыхая знакомый аромат. — Я рядом.
Всегда.
Ты для меня — целый мир, и мне больше ничего не нужно.
Она повернулась, ища утешения в его объятиях, уткнувшись лицом в мягкую ткань его свитера, пахнувшую домом и безопасностью. — Знаю, Владимирушка.
Просто… иногда эта тишина становится слишком громкой.
Она шепчет о пустых комнатах.
В тот вечер к ним зашла Елена, подруга Тамары, женщина с громким смехом и железной уверенностью в своей правоте.
За чашкой ароматного бергамотового чая разговор, как обычно, коснулся самых сокровенных тем. — Вам бы мыслить практичнее, голубчики, — говорила Елена, отламывая кусочек медового пряника. — Сейчас времена удивительные, наука творит чудеса.
А вы рассуждаете об усыновлении.
Это же настоящая лотерея.
Тамара лишь тихо вздохнула, наблюдая, как в её чашке медленно растворяется последняя крупинка сахара. — Вика, мы всё изучили.
Это целая вселенная — и финансов, и душевных сил.
А в детских домах… там тоже маленькие звездочки ждут своего шанса на счастье. — Ах, перестань строить воздушные замки! — воскликнула подруга, и её браслеты звонко зазвенели. — Чужая кровь — это непролазный лес.
Гены везде прорастут, как трава сквозь асфальт.
Помнишь Ирину из моего института?
Взяла мальчишку, а он вырос и показал свой характер — жёсткий, колючий.
Столько слёз она пролила, в итоге пришлось вернуться к исходу.
И кому от этого стало легче?
Только раны на сердце остались.
Владимир, который до этого молчаливо наблюдал за игрой пламени в камине, нахмурил брови. — Елена, не стоит обобщать.
Не все истории обречены на печальный конец. — Не все, но многие! — не унималась гостья. — Красивые картинки из журналов — лишь вдохновение.
Реальность куда сложнее и зачастую жестче.
Там, за стенами приютов, растут целые поколения боли и отчаяния.
Я бы на вашем месте тысячу раз взвесила каждый шаг.
Когда дверь за Еленой захлопнулась, в гостиной повисло тяжёлое, густое молчание.
Владимир долго смотрел на потухшие угли, затем подошёл к жене и взял её за руки. — Люда, послушай.
Я размышлял… Возможно, в словах Елены есть доля правды?
Раньше мне казалось, что мы сможем сделать счастливым любого ребёнка, а теперь… Я переживаю.
Не за себя, а за тебя.
Твоё сердце — такое хрупкое, такое чувствительное.
Если случится беда, если мы не справимся… Я не хочу видеть, как оно разбивается.
Давай отложим эти мысли?
Пусть время само расставит всё по местам.
Тамара хотела возразить, привести примеры светлых историй любви, но увидела в его глазах не страх, а глубокую, измученную заботу, и слова застряли у неё в горле.
Она лишь кивнула, чувствуя, как надежда медленно угасает, словно последний уголёк в камине.
Дни текли однообразно, подобно течению спокойной реки.
Работа, возвращение в тихий дом, редкие прогулки под скупым осенним солнцем.
Жизнь казалась выцвевшей акварелью, лишённой прежних ярких красок.
Но однажды, возвращаясь привычной дорогой через старый, уснувший парк, Тамара услышала звуки, от которых кровь застыла в жилах.
Это были не весёлые голоса игры, а злые, разъярённые крики, смешанные с рыданиями.
Она бросилась на звук, сердце бешено колотилось в висках.
За поворотом аллеи, на сырой от дождя земле, под градом пинков и насмешек лежала маленькая фигурка, а вокруг неё, словно стервятники, кружили двое подростков. — Немедленно прекратите! — крикнула она так властно и громко, что сама испугалась силы, прозвучавшей в её голосе. — Убирайтесь отсюда!
Сию же минуту!
Ошарашенные внезапным появлением защитницы, обидчики остановились, а потом, бросив на землю потрёпанный рюкзак, убежали.
Тамара подбежала и опустилась на колени.
Ребёнок лежал, свернувшись калачиком, пытаясь стать незаметным для жестокого мира. — Всё закончилось, солнышко.
Они ушли.
Больше бояться нечего, — её дрожащие пальцы коснулись тонкого плечика.
Девочка подняла голову.
На Тамару смотрели огромные, испуганные глаза цвета лесной черники, полные слёз, которые стекали по грязным щекам, оставляя светлые, чистые следы.
Ей было около шести-семи лет.
Платье, когда-то, наверное, голубое, поблекло до серого и порвалось на локте.
На коленках краснели ссадины. — Дай руку, встанем, — Тамара помогла ей подняться, аккуратно стряхивая влажные листья и землю. — Почему они так поступили?
За что?
Девочка шмыгнула носом, вытирая лицо краем рукава. — Я просто хотела покачаться… Думала, никого нет.
А они закричали, что я чужая, что я порчу их место. — Жестокие, бессердечные мальчишки, — прошептала Тамара, чувствуя, как внутри неё бурлят гнев и жалость. — Если ещё раз посмеют тебя тронуть, им не поздоровится.
Как тебя зовут, дорогая? — Олеся, — прозвучал едва слышный ответ. — А где твоя мама, Олечка?
Почему ты одна в таком месте?
