Прошёл месяц. Было слишком поздно.
Алексей вернулся к работе.
Ему нужно было чем-то занять себя.
Заполнить пустоту.
Коллеги выражали сочувствие.
Начальник избегал взгляда.
Все знали о случившемся, но не находили слов.
Он трудился за компьютером, создавая схемы, участвовал в совещаниях.
Как прежде.
Как всегда.
Только теперь возвращался в опустевшую квартиру.
Он научился готовить.
Пока неумело, невкусно — не так, как она.
Но хотя бы съедобно.
Макароны.
Яичница.
Сосиски.
Больше и не требовалось.
По субботам звонил сыну.
Так же, как она раньше. — Пап, как ты? — Нормально.
Работаю. — Ешь нормально? — Ем. — Точно? — Точно, Димка.
Не переживай.
Убирал квартиру.
По субботам — как она.
Пылесосил, протирал, мыл туалет.
Неумело, но старался.
А по воскресеньям… В первое воскресенье без неё он просто лежал.
Смотрел в потолок.
Не ел.
Не пил.
Просто лежал.
К вечеру поднялся, подошёл к шкафу.
Открыл дверцу.
Голубая рубашка в тонкую полоску.
Он долго смотрел на неё.
Затем достал гладильную доску.
Руки помнили.
Он видел этот процесс сотни раз — и теперь руки сами вспоминали.
Включил утюг.
Подождал, пока нагреется.
Разложил рубашку на доске.
Воротник.
Рукава.
Спинка.
Утюг шипел.
Пахло нагретым хлопком.
И лавандой.
Саше, наполненные ароматом, всё ещё лежали в шкафу.
Он не убирал их.
Гладил медленно.
Тщательно.
Так же, как она.
Когда закончил — повесил обратно.
На прежнее место.
Между пиджаком и свитером.
Не надевал.
Просто погладил.
В следующее воскресенье повторил то же.
И ещё в следующее.
И снова.
Соседка Тамара Сергеевна однажды встретила его на площадке. — Алёша, как ты там? — спросила с участием. — Слышу, утюг по воскресеньям работает.
Стирку затеял? — Нет.
Рубашку глажу.
Она посмотрела на него с удивлением. — Рубашку? — Да. — Каждое воскресенье? — Да.
Хотела спросить что-то ещё, но, видно, передумала.
Покачала головой и ушла.
Он же не стал объяснять.
Как рассказать о том, что сам толком не осознаёшь?
Дело не в рубашке.
Не в глажке.
Не в воскресенье.
Это всё о ней.
О том, что она делала каждую неделю.
Пять лет.
Двести шестьдесят раз.
О заботе, которую он не замечал.
О любви, которую она не выражала словами.
Теперь он выполнял то же.
Для неё.
Для себя.
Для них.
В марте позвонил сын. — Пап, как ты? — Нормально.
Работаю. — Приеду на майские.
Хочу тебя увидеть. — Хорошо.
Приезжай.
Пауза. — Пап… ты точно в порядке?
Тамара Игоревна звонила.
Говорит, ты по воскресеньям какую-то рубашку гладишь.
Каждую неделю.
Алексей улыбнулся. — Тамара Игоревна многое знает. — Пап, это… нормально? — Нормально, Димка.
Не волнуйся. — Но… — Это была мамина привычка.
Теперь — моя.
Сын помолчал. — Понятно, — наконец сказал. — Понятно.
Видимо, он не до конца понял.
Но не стал уточнять.
В апреле Алексей снова надел рубашку.
Собирался на кладбище — принести цветы.
Тюльпаны — она любила тюльпаны.
Жёлтые с красными прожилками.
Утро было тёплым, почти летним.
Снег растаял, трава пробивалась сквозь землю.
Весна.
Он открыл шкаф.
Взглянул на рубашку.
Голубая.
В тонкую полоску.
Идеально выглаженная.
Снял с вешалки.
Надел.
Поехал.
В тот час кладбище было почти пустым.
Только одна старушка у соседней ограды поливала цветы.
Он отыскал её могилу.
Сел на скамейку, которую установил ещё в феврале.
Положил тюльпаны. — Привет, Ольг.
Тишина.
Ветер колыхал ветви берёзы. — Я надел.
Видишь? — он поправил рубашку. — Наконец-то надел.
Помолчал. — Знаешь… теперь я понимаю.
Почему ты гладила.
Не из-за необходимости.
Не ради повода.
Не из-за приметы или традиции.
Просто — потому что любила.
Так ведь?
Ветер вновь зашевелил ветви.
Ему показалось, что она кивнула. — Я теперь тоже глажу.
Каждое воскресенье.
Как ты.
И тоже не ношу, — он улыбнулся. — Глупо, да?
Мужчина за пятьдесят стоит с утюгом и гладит рубашку, которую не надевает.
Нет, не глупо.
Он сам не знал, откуда взялась эта мысль.
Но она была правильной.
Не глупо.
Это её способ — через заботу о вещах, через ритуал, который никто не просил, через тишину вместо слов.
И теперь — его способ.
Любить.
Помнить.
Быть с ней. — Я скучаю, Ольг, — сказал он тихо. — Каждый день.
Каждую минуту.
Ветер стих.
Сквозь облака пробилось солнце и осветило могилу.
Тюльпаны заиграли жёлтым светом. — Я пойду, — он встал, поправил воротник. — До воскресенья.
Дома снял рубашку.
Осмотрел — ни пятнышка.
Повесил в шкаф.
До следующего воскресенья.
Взглянул на гладильную доску.
Она стояла у стены — теперь он не прятал её далеко.
В комнату ворвался весенний ветер — он приоткрыл форточку, пока готовился.
Пахло талым снегом.
Травой.
Весной.
Закрыл глаза.
Пять лет она гладит эту рубашку.
Каждое воскресенье.
Без причины.
Без благодарности.
Без объяснений.
Просто — любила.
Теперь он понял.
Теперь — его очередь.
Утюг шипел.
Пахло хлопком.
Лавандой.
И — ею.
