Руки двигались самостоятельно.
Он многократно наблюдал, как она выполняла эти действия.
Воротник разглаживался медленно и с усилием.
Рукава – от плеча к манжетам.
Спинка – длинными равномерными движениями.
Утюг издавал шипение.
В воздухе витал запах нагретого хлопка.
И — едва уловимый аромат лаванды.
Когда он вернулся в спальню, она уже спала.
Он присел рядом.
Смотрел на неё.
Худая.
Бледная.
Волосы на подушке – поредели и посерели.
Губы иссохли.
Красивая.
Всё ещё – красивая. *** Она ушла в январе.
Третьего числа, в три часа ночи.
Он проснулся от странной, звенящей тишины.
Повернулся.
Её рука лежала поверх одеяла.
Холодная.
Он понял это ещё до того, как проверил пульс.
До звонка в скорую.
Понимал — но не мог поверить.
Просидел с ней до рассвета.
Держал её за руку.
Не плакал.
Не мог.
Внутри было пусто.
Как будто что-то вынули.
Врачи приехали.
Зафиксировали смерть.
Увезли тело.
Сын прилетел на следующий день.
Обнял его.
Плакал.
Алексей – нет.
Он всё ещё не мог заплакать. *** Похороны состоялись через три дня.
Утром он стоял у шкафа.
Нужно было переодеться.
Чёрный костюм, рубашка…
Рубашка.
Она висела там же, где обычно.
Справа.
Между пиджаком и свитером.
Голубая.
В тонкую полоску.
Идеально выглаженная.
Он снял её с вешалки.
Развернул.
Ни одной складки.
Воротник – безупречен.
Манжеты – аккуратно расправлены.
Спинка – гладкая, без малейших морщин.
Пять лет.
Каждое воскресенье.
Двести шестьдесят раз.
Она доставала эту рубашку.
Проверяла — не помялась ли.
Гладила — хотя нечего было гладить.
Вешала обратно.
А он носил другие.
Серые.
Белые.
В клетку.
Эту – ни разу.
Почему?
Не было повода.
Не помнил.
Не придавал значения.
Обычные оправдания.
А она – придавала.
Каждое воскресенье.
Пять лет.
Без единого пропуска.
Он прижал рубашку к лицу.
Лаванда.
Хлопок.
Её руки.
И — заплакал.
Впервые с той ночи.
Впервые – по-настоящему.
Стоял у шкафа, держал рубашку и плакал.
Как, вероятно, никогда прежде. *** На похороны он надел её.
Голубую.
В тонкую полоску.
Впервые за пять лет.
Народ был немногочисленным.
Соседка Тамара Сергеевна с лестничной площадки – она и Ольга дружили, вместе пили чай.
Несколько бывших заказчиц – пожилые женщины в тёмных платках.
Сын Дмитрий – стоял рядом, молча сжимал его плечо.
Холодно.
Снег.
Январь.
Священник читал молитву.
Алексей не слушал.
Глядел на гроб.
На цветы.
На снежинки, что падали и таяли на тёмных ветвях.
«Голубой тебе идёт».
Она сказала это пять лет назад.
Когда он принес рубашку.
Когда показал: «Смотри, что купил».
«Голубой тебе идёт».
Она знала.
Всегда знала. *** После похорон – поминки.
Дома.
Тамара Сергеевна помогла накрыть стол.
Кутья, блины, что-то ещё.
Он не ел.
Сидел во главе стола, принимал соболезнования.
Кивал.
Благодарил.
Потом все ушли.
Сын остался – чтобы помыть посуду, привести в порядок.
— Пап, — сказал он, — как ты?
— Нормально.
— Может, поживу с тобой пару недель?
— Не надо.
Справлюсь.
Дмитрий взглянул с сомнением.
Но не стал настаивать.
Уехал на следующий день.
Алексей остался один. *** Квартира встретила его тишиной.
Той самой – звенящей, невыносимой.
Той, что вызывает желание выть.
Он прошёлся по комнатам.
Кухня.
Спальня.
Их комната.
Везде – она.
Её вещи.
Её запах.
Её присутствие.
И – её отсутствие.
Он сел на край кровати.
Снял рубашку – голубую, в тонкую полоску.
Хотел повесить её обратно в шкаф.
И вдруг понял.
Она гладила её не потому, что ждала какого-то особого случая.
Не для того, чтобы он надел её на праздник.
Не из-за приметы, традиции или привычки.
Она гладила, потому что заботилась.
Просто заботилась.
Каждое воскресенье.
Без повода.
Без надежды на благодарность.
Без объяснений.
Это был её способ выражать любовь.
Ужин под крышкой.
Чистые носки.
Любимое печенье.
Рубашка.
Мелочи.
Обычные, бытовые мелочи.
Которые он не замечал.
Потому что – мелочи.
Потому что – казалось само собой разумеющимся.
Потому что так всегда было, зачем обращать внимание?
А она – обращала.
На него.
На его комфорт.
На его вещи.
На него.
Двадцать семь лет.
Он сидел на кровати, рубашка лежала на коленях.
За окном темнело.
Снег продолжал идти.
Столько лет он не замечал.
Теперь – заметил.
