Не существует понятия «просто».
Всегда к этому есть причина.
Я вижу – ты что-то скрываешь.
Но промолчал.
Не смог подобрать слов.
Или не стал их искать.
Махнул рукой и ушёл. *** С наступлением осени она начала чаще навещать поликлинику.
Давление, говорила.
Анализы сдаю.
Ничего особенного, не волнуйся.
Он и не волновался.
Ну, поликлиника.
Ну, анализы.
Ей за пятьдесят – понятно, что здоровье уже не в лучшем состоянии.
Сам он испытывал боль в колене перед дождём.
Возраст.
Она возвращалась домой молча.
Готовила ужин.
Смотрела сериал.
Вязала.
Он не задавал вопросов.
В октябре – пятнадцатого числа, он запомнил – она пришла домой позже обычного.
Он уже был дома, разогревал котлеты.
Удивился – обычно она приходит раньше. – Где была? – У врача.
Он кивнул.
Положил котлеты на тарелку, достал кетчуп.
Она села за стол.
Напротив.
Казалась маленькой.
Это первое, что он заметил.
Когда она успела стать такой миниатюрной?
Такой… хрупкой?
Ключицы выступали под блузкой.
Руки – тонкие, как у птицы.
Похудела на десять килограммов, не меньше.
Как он мог не замечать раньше? – Алёша.
Что-то в её голосе заставило его отложить вилку. – Что?
Она долго смотрела на него.
Внимательно.
Будто старалась запомнить. – Неоперабельно, – тихо произнесла она. – Месяца три-четыре.
Он услышал слова.
Но они не складывались в смысл.
Как будто на чужом языке – есть звуки, но нет понимания. – Что? – Рак.
Поджелудочной железы.
Четвёртая стадия. – Подожди.
Какой рак?
Откуда? – Алёша. – Нет, подожди.
Ты же… ты же чувствовала себя нормально.
Ты же не жаловалась. – Я не хотела тебя тревожить.
Не хотела тревожить.
Двадцать семь лет она не хотела его тревожить.
Двадцать семь лет делала всё, чтобы ему было удобно.
Ужин под крышкой.
Чистые носки в ящике.
Его любимое печенье в шкафчике – сама она сладкое не ела.
И рубашка.
Голубая.
В тонкую полоску.
Каждое воскресенье.
А он не замечал.
Не спрашивал.
Не видел. – Давно? – голос срывался. – Диагноз?
С августа. – С августа?!
Два месяца.
Она знала уже два месяца – и молчала. – Почему не сказала раньше? – он почти кричал.
Сам не понял, когда встал из-за стола. – Почему?! – А что бы изменилось? – спокойно ответила она.
Без слёз.
Без страха. – Ты бы переживал.
Бегал по врачам.
Искал варианты.
А их нет.
Нету вариантов, Алёша.
Он опустился на стул.
Ноги не держали. – Ольга… – Всё хорошо.
Правда.
Я… я приняла.
Давно уже.
Всё хорошо.
Как это может быть хорошо?
Как? – Я не понимаю, – покачал он головой. – Не понимаю. – Знаю. – Она протянула руку, накрыла его ладонь своей. – Я тоже не сразу поняла.
Но теперь – понимаю.
Он сидел молча.
Смотрел на её руку – маленькую, с выступающими суставами.
На обручальное кольцо – оно стало велико, болталось на пальце.
Двадцать семь лет.
И всего три месяца впереди. *** Последующие недели слились в единое бесконечное время.
День – ночь – день.
Больница – дом – снова больница.
Запах лекарств.
Белые стены.
Капельницы.
Он взял больничный.
Затем отпуск.
Начальник сказал: конечно, Алексей Петрович, сколько нужно.
Тридцать лет на заводе – имеет право.
Сидел рядом с её кроватью.
В больничной палате – двухместной, соседка тихая, почти всё время спала.
Держал Ольгу за руку.
Читал вслух – она любила Чехова. «Дама с собачкой». «Вишнёвый сад». «Душечка». – Почитай ещё, – просила она. – Голос у тебя хороший. – Какой хороший.
Хриплый. – Мне нравится.
Он читал.
В ноябре её выписали.
Врачи сказали – дома будет лучше.
Так ей спокойнее.
Так… правильнее.
Он понял.
Понял – но не мог принять.
Не мог смириться.
Привёз её домой.
Уложил в спальне.
Поправил одеяло. – Хочешь чаю? – Хочу, чтобы ты рядом посидел.
Он сел на край кровати.
Она взяла его руку, прижала к щеке. – Ты хороший, Алёша. – Перестань. – Нет, правда.
Хороший.
Я всегда это знала.
Он молчал.
Не знал, что сказать.
Хороший – это как?
Тот, кто не замечал?
Кто не спрашивал?
Кто двадцать семь лет приходил домой и утыкался в телефон? – Я столько всего пропустил, – наконец сказал он. – Столько… не заметил. – Ты работал.
Зарабатывал.
Содержал семью. – Это не оправдание. – Это жизнь, – улыбнулась она. – Обычная жизнь.
Такая, какая есть.
Он хотел возразить.
Хотел сказать: нет, это не жизнь.
Это… провал.
Я провалился.
Провалил тебя.
Но она уже закрыла глаза.
Устала. *** Декабрь выдался холодным.
Минус двадцать, снег по колено.
Алексей выходил только в аптеку – за лекарствами, за памперсами, за всем необходимым.
Ольга уже не вставала.
Он научился готовить бульон.
Куриный, с морковкой – она немного ела.
Освоил замену постельного белья так, чтобы не тревожить её.
Научился ставить уколы – медсестра показала.
Раньше он не умел ничего из этого.
Раньше – это была её зона ответственности.
Кухня, стирка, уборка.
Его зона – работа.
Так было принято, так привычно.
Так… нормально?
Теперь он понимал: нет.
Это ненормально.
Неправильно.
Она тянула на себе всё – а он даже не говорил спасибо.
В одно из воскресений – их оставалось уже мало, он чувствовал – она позвала: – Алёша.
Он подошёл, сел рядом. – Да, Ольг? – Погладь рубашку.
Он не сразу понял, о чём речь. – Какую? – Ты знаешь какую.
Голубую.
В тонкую полоску. – Зачем? – вырвалось у него.
Она не ответила.
Лишь посмотрела – долго, внимательно.
Тем самым взглядом, каким смотрела на него, когда он спал.
Он вышел в комнату.
Достал гладильную доску – она стояла за шкафом, там же, где всегда.
Включил утюг в розетку.
Подождал, пока он нагреется.
Достал рубашку.
Голубую.
В тонкую полоску.
Идеально выглаженную – как и каждое воскресенье до этого.
Зачем гладить то, что и так без единой складки?
Он не понимал.
Но – погладил.
