Пять лет подряд она гладилa одну и ту же рубашку.
Каждое воскресенье.
Голубая, в тонкую полоску.
Он ни разу её не надевал.
Алексей стоял у открытого шкафа и наблюдал за ней.
Рубашка висела на привычном месте – справа, между его старым пиджаком и зимним свитером.
Безупречно выглаженная.
Без единой морщинки.
Воротник лежал ровно, манжеты были аккуратно расправлены.
Как будто только что из магазина.
Ольга вкладывала саше между вещами.
Лаванда.
Он ощущал этот аромат всякий раз, когда открывал дверцу.
И всегда не обращал на это внимания.
Просто запах.
Просто шкаф.
Просто её привычка.
Теперь – заметил.
Он протянул руку и прикоснулся к ткани.
Гладкая.
Прохладная.
Хлопок высокого качества – он помнил, как выбирал её.
Разглядывал этикетку, щупал материал.
Думал – пригодится.
Не пригодилась.
А она – гладила. *** Он приобрёл эту рубашку пять лет назад.
Зимой, в начале февраля.
Возвращаясь с работы, решил зайти в торговый центр – нужны были новые носки.
Проходил мимо отдела мужской одежды и увидел распродажу.
Скидка пятьдесят процентов.
Рубашка висела на манекене.
Голубая, в тонкую белую полоску.
Что-то в ней зацепило – то ли цвет, то ли фасон.
Он подошёл, посмотрел на ценник.
Было две тысячи восемьсот.
Стало тысяча четыреста. – Есть мой размер? – спросил продавца.
Размер оказался.
Он примерил её в примерочной, покрутился перед зеркалом.
Сидит отлично.
Плечи не давят.
Рукава в самый раз. – Беру.
Дома он вытащил рубашку из пакета и показал Ольге. – Смотри, что купил.
Она оторвала взгляд от шитья.
Очки сползли на кончик носа – она всегда носила их при работе с мелкими деталями. – Красивая.
Голубой тебе идёт. – Да, я тоже так подумал.
На юбилей отдела надену.
Или на встречу выпускников – Сергей Иванов звонил, хочет собрать. – Хорошо.
Он повесил рубашку в шкаф.
Между пиджаком и свитером.
Подумал – не забыть бы, когда пригодится.
Забыл.
Юбилей отдела прошёл – он выбрал серую рубашку.
Встреча выпускников не состоялась – Сергей уехал в командировку.
Потом был день рождения коллеги, потом свадьба племянницы, потом ещё что-то.
Он носил другие рубашки.
Белые, серые, в клетку.
Эту – не трогал.
А Ольга – начала гладить её. *** Впервые он заметил это случайно.
Воскресенье, начало весны.
Проснулся поздно – в выходные позволял себе поспать до девяти.
Вышел на кухню, включил чайник.
Услышал знакомое шипение утюга из комнаты.
Заглянул.
Ольга стояла у гладильной доски.
Комната была маленькой, окна выходили на запад, солнце появлялось только к вечеру.
Утром там всегда был полумрак, даже при включённой люстре.
Она гладила что-то голубое. – Что это? – спросил он. – Твоя рубашка.
Он кивнул и вернулся к чайнику.
Подумал – наверное, заметила какую-то складку.
Или просто достала случайно, решила освежить.
Мало ли.
Через неделю – то же самое.
Воскресенье.
Утро.
Шипение утюга.
Голубая ткань на доске.
И ещё через неделю.
И ещё.
К середине марта он не выдержал. – Ольг, – подошёл и встал рядом. – Зачем ты её гладишь?
Я же не ношу.
Она не остановилась.
Её руки – пальцы с утолщениями на сгибах от многолетней работы с тканью – уверенно скользили по материалу.
Она медленно разглаживала воротник, нажимая.
Затем перешла к рукаву – от плеча к манжете, как научила мать. – Просто. – Просто? – он нахмурился. – Что значит? – Просто, – повторила она и включила отпариватель.
Из утюга вырвалась струя пара, осевшая на ткани.
Он постоял ещё несколько секунд.
Хотел что-то сказать – что это странно, что не нужно, что у неё и так хватает дел.
Но промолчал.
Пожал плечами и ушёл на кухню.
Следующее воскресенье – снова то же.
Он перестал спрашивать.
Мало ли у жены странностей за двадцать семь лет совместной жизни.
Подумаешь – рубашка.
Хочет гладить – пусть гладит. *** Двадцать семь лет.
Иногда Алексей задавался вопросом – куда исчезло время?
Казалось, только вчера они расписались в районном загсе.
Она в белом платье, он в костюме, одолженном у друга – своего приличного не было.
Ноябрь, лютый холод, снег с дождём.
Бежали от загса до кафе, где накрыли столы, – зонтика не хватило на двоих.
Она смеялась, держась за его руку.
Волосы выбились из причёски, щеки румяные.
Красивая.
Молодая.
Двадцать пять лет.
А теперь – пятьдесят два.
Он – пятьдесят четыре.
Ближе к шестидесяти, чем хотелось бы.
Поясница болит по утрам.
Очки минус два – без них уже мелкий шрифт не разглядеть.
Голос стал ниже, с хрипотцой на согласных, будто всегда немного простужен.
Она тоже изменилась.
Плечи чуть сгорбились, спина округлилась сверху от привычки наклоняться над столом.
Швеёй проработала тридцать лет – сначала на фабрике, потом дома.
Шторы, платья, подшивка брюк.
Заказчицы звонили до сих пор, хотя она уже три года на пенсии.
Обычная жизнь.
Обычная.
Квартира в панельном доме на третьем этаже на окраине города.
Сын Дмитрий вырос, уехал в Киев, работает программистом.
Звонит по субботам, приезжает на Новый год.
Внуков пока нет – и невесты тоже.
Алексей уходил на завод к семи утра.
Возвращался к восьми вечера.
Инженер-проектировщик – сорок лет на одном месте.
Начинал с чертежей от руки, теперь работал на компьютере.
Научился.
Уже не молод, но освоил.
Ужин на плите – всегда накрыт крышкой, чтобы не остыл.
Ольга знала, что он не переносит холодную еду.
Ставила тарелку, приборы, салфетку.
Сама к тому времени уже ела – не ждала.
Говорила: зачем сидеть голодной?
Он приходил, мыл руки.
Садился за стол.
Ел молча, листал телефон – новости, погода, иногда видео.
Она сидела в спальне, смотрела сериал.
Или вязала – вязание было её увлечением. – Как день? – спрашивал он, заглядывая. – Нормально.
А твой? – Тоже.
Устал. – Понятно.
Засыпали.
Просыпались.
Снова.
Он не замечал, когда она стала есть меньше.
Когда начала вставать по ночам – не в туалет, а просто сидеть на кухне в темноте.
Когда её лицо исхудало, а ключицы выступали под ночной рубашкой.
Не видел, как она долго смотрит на него, когда он спит.
Стоит в дверях, опираясь на косяк, и просто смотрит.
Не замечал.
А по воскресеньям она гладилa его рубашку. *** Однажды – летом, в июне – он спросил снова.
Сам не понимал, почему.
Возможно, настроение такое.
Возможно, просто вспомнил.
Она стояла у доски.
Солнце как раз пробивалось сквозь облака – в кои-то веки светило с утра.
Косые лучи падали на её руки, на голубую ткань. – Ольг. – М? – Уже пять месяцев.
Каждое воскресенье.
Ты правда так любишь гладить?
Она улыбнулась.
Не остановилась – продолжала водить утюгом. – Не люблю. – Тогда зачем?
Пауза.
Он ждал объяснения.
Думал, сейчас скажет.
Объяснит.
Что-то вроде: хочу, чтобы всё было готово.
Или: примета такая.
Или: вдруг пригодится.
Не сказала. – Просто, Алёша.
Просто.
Он хотел настаивать.
Спросить: что значит «просто»?
